Уединенное. Сборник

Собирали ли вы листья, чтобы зимою, открывая книгу, увидеть полурассохшийся трупик растения? У меня бывало. Розановский сборник отчего-то мигом напомнил те чувства: только вместе листьев - мысли, мысли, много мыслей...

Я угадала с выбором книги, но немного ошиблась в этот раз со временем ее прочтения - осенью бы смотрелось куда атмосфернее...

Это действительно осенняя для меня книга. Для меня, не знатока философии, она запомнится прежде всего очень личным, тонким, лиричным повествованием об увядании, закате жизни, цивилизаций, упадке культуры (литературы особенно). Книга разочарований и пространного взгляда назад, в былое. Мало читаю поистине философских сочинений, но люблю мемуарный (дневниковый) жанр, так вот розановская книга разом сочетает в себе пометки по типу дневника (с его извечными рассуждениями о повседневности) и философские раздумья автора, с которыми мне было весьма любопытно ознакомиться. Та же вечная неловкость, когда читаешь чужое, вроде бы не предназначенное для иных глаз, дневники, они же для себя... И вместе с тем небывалый интерес к чужой - непонятной, запутанной, любопытной - системе мировоззрения. Я не со всем была согласна. Иногда казалось, что автор намеренно провоцирует своего читателя. Приглядевшись и вчитавшись повнимательнее, поняла, что нет здесь этого желания шокировать - есть устоявшаяся система взглядов и убеждений господина Розанова, и он вовсе не заставляет с ней соглашаться.

Раздумья - на самые разные темы. Женский и еврейский вопрос, недостатки существующей Церкви, госуправления и общества, опасения насчет возможной гибели существующих цивилизаций, чертовски интересные размышления насчет русской классической литературы (вот это действительно хотелось выписывать, цитировать, заучивать, хотя опять же со многим категорически была не согласна. Ну вот как согласиться с тем, что Толстой - писатель менее талантливый, чем Пушкин, Гоголь или Лермонтов?) и культуры в целом. Забавны и трогательны его воспоминания насчет собственных домочадцев. Его отношения с дочками - это так мило)

Размышления собраны здесь хаотично, без какой бы то ни было системы. Возможно, из-за этого читалось порою непросто. То Василий Розанов начинает с пафосным видом рассуждать о судьбах России, то переключается на подарки Варе, одной из своих дочек. А может, в том и есть подлинная красота и ценность данного сборника. Нас ведь тоже за день посещают миллионы самых разных неструктурированных мыслей, мы не раскладываем их по категориям: вот здесь про искусство, тут - про работу. Они приходят - мы их думаем... Вот так же и у Розанова. Тебя поглощает, накрывает океан мыслей. Что-то откликается, что-то - нет, что-то, быть может, шокирует твою хрупкую душевную организацию (меня, к примеру, к концу книги стало изрядно подбешивать розановские обвинения евреев, мол, они во всем виноваты, а на рассуждения о роди женщин смотрела скорее с улыбкой, нежели с отрицанием: ну вот видит человек основную рол женщины в том, чтобы рожать детей, и точка. Но это же исключительно его точка зрения, и никому он ее, разумеется, не навязывать. Там действительно в книге доходило до смешного: все женщины без детей, по мысли автора, грешницы, да и женские учебные заведения - одно сплошное зло, ведь они выпускают из своих дверей либо монахинь, либо проституток). И всегда интересно следить за ходом его мысли, часто нелогичной, удивляться странным выводам и прогнозам, переживать вместе с автором непростые времена (вот эти его страхи по поводу смерти и небытия).

Знакомство с творческим наследием Розанова непременно хочу продолжить: на очереди - "Второй короб его листьев" и "Последние листья". Также очень хочется ознакомиться и с его биографией, чтобы понять, что его привело к подобным взглядам. Книгу к прочтению рекомендую: небольшая, но очень насыщенная - в палне смысла и стиля. Есть над чем подумать.

Писатель-философ. Писатель - мыслитель. Русский религиозный мыслитель. Это всё о нём.
Я читаю Розанова и попадаю под гипноз, настолько сильное действие оказывают на меня его размышления на важные темы человеческого бытия.
Автор излагал себя в своих книгах, важные мысли о главном, отношение к Миру, Богу, социуму, полу.
Талантливый писатель, но критики не баловали его хвалебными и добрыми рецензиями, а я побалую, хотя я обычный читатель, а не великий критик.
Василий Васильевич, вы Гений чистой воды и даже не отрицайте! .
Это не та книга, которую можно рассказать, как обычно раскрывают сюжет детективов или мелодраматической прозы, с Розановым всё намного глубже и серьёзнее, поэтому его лучше читать. Наедине с собой, без посторонних и случайных.

Закройте глаза. Представьте пейзаж стихотворения Блока: ночь, улица, фонарь, аптека.. словно зрачок, он сужается до комнатного микрокосма: сумерки спальни, у лица, на постели, лежит томик Розанова.
На столике рядом, горит свеча, а возле неё — таблетки.
Если бы это была вся жизнь человека, повторяющаяся снова и снова, можно было бы сойти с ума, правда? (можете открывать глаза).
Вот я убиваю себя и вновь просыпаюсь в одинокой постели без любимой.
Постель без любимого человека похожа на холодный берег луны: на луне есть условные «моря дождей», «море скорби».
На берегу таких морей должна стоять постель несчастных в любви. А может и счастливых в любви — как напоминание о том, что ад любви всегда где-то рядом.

Просыпается человек после самоубийства, и словно робкая, извиняющаяся улыбка ангела, незначительно меняется лишь несколько моментов: вместо свечи— зажжённый телефон в постели: пришло письмо от кого-то.
И не понятно от кого: от любимой? Ангела? Бога?
Телефон одинокого человека, или влюблённого, порой страдает галлюцинациями и нежным лунатизмом: засветится в ночи.. словно ребёнок, вскрикнет во сне, и снова заснёт.
Ты ласково гладишь его, успокаиваешь. Тихие слёзы текут по щекам. Телефон словно бы тоже плачет.. во сне.
Вместо томика Розанова, может лежать в постели томик Платонова, Цветаевой..
Вместо таблеток… другие таблетки (виноватая улыбка ангела).

Представьте себе, что вы вдруг оказались в тёмной, как глубокий космос, комнате.
В космосе, на столике, парящем возле созвездия Ориона, в верном свете свечи (почему в романах так часто пишут о неверном свете свечи, но ни разу о верном? Это не честно. Свет свечи порой, самый верный, как друг и ангел утешения), поблёскивает чашка с чаем.
Поблёскивают глаза кошки на книжной полочке, но кошку не видно, и потому кажется, что глаза блестят у Достоевского или… у Зинаиды Гиппиус.
В неверном свете свечи, кажется, что кошка левитирует, как Будда, нежной удивлённый своему кафкианскому превращению.

Вы сидите на полу, прижавшись к стене. Тьма разговаривает. Кто-то разговаривает во тьме: Розанов разговаривает с кем-то.
Сначала вы думаете, что он просто спит и разговаривает во сне. Жутковато, особенно в незнакомой квартире во тьме.
Но тишина, как зрачок — расширена. Тишина — как-то светла и тепла, и вы понимаете, что в темноте спальни, есть кто-то ещё, и не ясно — кто: человек? Ангел? Бог?
И вы вдруг с ужасом понимаете, что это душа исповедуется перед кем-то предвечным, как во время смерти, и вы слушаете, вы целиком обратились в слух, вы боитесь пошевелиться и прижимаете колени к груди.
Послышался тихий плач в темноте..
Не ясно, кто плачет: душа Розанова, или ангел, стоящий на коленях возле его постели?
И вдруг..  прохладные мурашки пробежали у вас по сердцу, и вы с дрожью понимаете, что это… вы, тихо плачете!

Боковым зрением, боковым слухом, бочком сердца озябшего, вы ощущаете, что кто-то крадётся к вам, прислонясь к стене.. вы слегка вскрикиваете, закрывая себе рот рукой, и понимаете с болью, что это расправляется твоё левое крыло, и идёт в сторону окна, как-то слепо, уставше, словно старик, опираясь о стену..
Кошка спрыгнула с полочки в глубокий космос. Что-то звонко упало в спальне.
Вы просыпаетесь с лёгким криком в своей одинокой постели. Рядом, вместо любимого человека  — томик Розанова.
Неплохо, но могло быть лучше. И хуже..
Луна, как-то виновато и робко светит в окно.
Светится телефон возле подушки: ему снова что-то снилось и он разговаривал во сне.
На полу белеет край одеяла, похожее на уставшее крыло ангела..

«Уединённое», Розанов писал перед своими нашумевшими «Опавшими листьями».
Но у Уединённого — особый тон: что-то среднее между картиной Рене Магритт — Империя света и стихом Лермонтова: выхожу один я на дорогу..
И если в «Опавших листьях», «листва» мыслей и слов словно лежит на земле, как пёстрая летийская рябь, то в Уединённом, схвачен момент почти гифсиманского одиночества человека перед миром, тот бесконечно-робкий, молитвенный  шелест листвы перед тем, как листва сорвётся с ветки и улетит… на небеса, на луну, к звёздам (листва ничего не знает о гравитации, и ей, бедной, кажется, как и сердцу в муках любви, что она улетит в космос.
Я в детстве думал, сострадая листве, что она может долететь до луны, как и.. некоторые одинокие и грустные птицы осенью.
Луна мне представлялась дивным пространством с кленовой листвой в серых кратерах и несколькими юродивыми птицами, ходящими пешком по луне: там нет воздуха для крыльев..)

Все мы хоть раз замечали, что в нашей душе есть какие-то невесомые мысли, похожие на маленькие листочки на верхушке деревьев, которые на заре освещаются неземным, боттичеллиевым светом.
Солнце уже скрылось, уже тени везде разлиты, тени космоса, и сумерки бродят как таинственные звери Эдема, по улицам, а верхушки листвы — словно бы цветут светом, они зажмурили глаза, как дети и мечтают о рае.
Да, порой в разлуке с любимой, проезжая в трамвае, или на машине, или просто сидя утром за чаем и смотря в одну точку на обоях, как поддатый йог после пятницы, у нас в душе шелестят такие нежные, главные мысли… но как-то прозрачно шелестят, а любимой нет рядом, и пока добежишь до неё, эти мысли развеются.
Добежишь, упадёшь на колени перед любимой, возьмёшь её милую смуглую руку, и приложишь к своей голове, к лицу, к губам..
Любимая с улыбкой спросит: Саша… ты выпил? С утра?

• Нет, любимая, я просто так нежно и странно думал о тебе вместе с Розановым, а тебя не было рядом..

• Налей мне того же, что и ты пил. Но вечером.

  Похожие мысли, только не о моём смуглом ангеле, а о мире, искусстве, поле и боге, Розанов и пытается зафиксировать.

Розанов впервые в искусстве вывел на свет — лунные мысли души.
Мысль опала с души, как первый лист в осеннем Эдеме, и надпись над мыслью: записано в трамвае, или — на подошве на пляже: держу пари, так ангелы делают пометки рядом с нашими грехами или счастьем).
Мне часто кажется, что многие сегодняшние читатели, разбалованы как дети и развращены современной роскошью искусства и пёстрой вторичностью иных его мыслей.
Для чтения Розанова, нужен особый душевный настрой и утончённость души. Она есть у всех.
В высоком искусстве, всё же нужна своя элегантность и этикет.
Так, не все вина нужно охлаждать до определённой температуры, и для иных вин нужно особое время суток, и сорта сыра, с которыми букет вина раскроется вполне: почему мы забываем, что такое же отношение нужно и с книгами, фильмами, музыкой? Мы часто относимся к искусству как к крепостным, для развлечения, не выслушав их даже толком.
Иной раз так больно на сердце, когда видишь, как книгам Розанова, Платонова, ставятся низкие оценки.
Кажется, что люди не так читают их, всё равно что пьют вино Марло, с гречкой. Причём.. тёплое.
Но столь же варварски было бы и достать из костра запечённую картошку и есть её вилкой и ножичком.

Есть у Розанова такие мысли.. как запечённая в костре картошечка из детства: её жар нужно ощутить в руках, как счастье, и даже губы нежно обжечь.. словно с ангелом целуешься: я в детстве только с ангелами и целовался…

(на извозчике, ночью).

Чудесно, правда? Таких мыслей хорошо коснуться руками. Тут своей космос, прирученный: красота жизни, словно мама, касается своего животика, и ты протягиваешь руку и изнутри живота касаешься её.. (Микеланджело — Сотворение Адама).
Что значит родиться? Для большинства  — это забыть себя, свою душу и жить среди людей, желать не свои желания и думать не свои мысли, и искренне радоваться этому! Ходить на опостылевшую работу, или на чудесную работу.. убивающую твою душу и мечты, слоняться по городу, как лунатик, зачем-то есть милых животных и говорить слова, в которые сам толком не веришь.
Это же ад, если задуматься, просто все к этому привыкли.
А есть ли место в жизни, для души? Неужели по настоящему родиться, значит — умереть?
Или.. по настоящему влюбиться: Розанов таинственно объединяет идею бога и пола: интимная жизнь человека, по своему небесна и светла: его вечные споры с религией: она защищает пол.. как ангел, защищал бы ребёнка раненого: По небу полуночи ангел летел… это Розанов — с полом.
По сути, получается дивный абсурд, какой не снился и Дали: Орфей-крабик и Эвридика-крабик, не родясь ещё, из своих «пещерок» увидели друг друга и полюбили и вышли на свет..
Так я встретил моего смуглого ангела..

Некоторым может показаться, что некоторые «опавшие» мысли Розанова — скучноваты и устаревшие.
Да, это так. Но их тоже нужно уметь «пробовать»
Когда мы будем умирать и в нашей уставшей и одинокой душе будут мелькать «важные» и интересные для нас мысли о каком-то дрянном но модном фильме, или о кретине-политике, или ещё бог знает о чём..
Это ведь важно не по форме — она облетает в веках, — но по нашему чувству.
Набоков где-то писал, что чтение Пушкина словно бы делает лёгкие — шире, сердце обогащается кислородом прекрасного.
А мысли Розанова… делают шире — сердце: оно расширяется, как зрачок, отражая звёзды.
Розанов, как и Платонов, Цветаева, Перси Шелли, Кафка, как и некоторые из нас.. лунные люди, мыслит сердцем.

Странное дело. Вроде читаешь калейдоскоп мыслей, и скучных и дивных и устаревших и вечных, но вместе, они образуют какой-то дивный узор, живую ткань души и жизни, которой ты чудесным образом касаешься.
И поневоле спрашиваешь себя: а если бы все «опавшие листочки» у Розанова были прекрасны, был бы тот же эффект?
Может душа и жизнь, даже.. любовь, нуждаются в сереньких на первый взгляд мыслях?
Так порой в стихе, рифмоплёт, даже очень талантливый, пытается каждый дюйм вымостить ярким образом, и получается.. нуга.
Значит, нужна блаженная, просиявшая пустота, словно бог.

В этом плане любопытно размышление Розанова о православной церкви (у него с ней отношения были.. инфернальные, как с любовницей: любовь и ненависть).
Розанов пишет, что многие зарубежные великие умы, философы, святые и поэты, не поняли бы в ней ни-че-го.
В ней есть страшная тайна: одни обряды…
Мол, куда ей, юродивой, до нарядного католичества, с её шелками стройной мистики..
Всё так. И почему же Достоевский, Тарковский, атеистически настроенные Цветаева и Платонов, словно бы что-то прозревали за этими обрядами, словно за иностранным и кротким языком?
Неужели.. ту самую молитвенную тишину, зацветшую пустоту, которая сравнима с голубым глазом смерча, и это отразилось на русской культуре и таинственной судьбе России? Какая то невесомость… смыслов, кротости, страсти.

Эта молитвенная тишина, словно бы даёт прорасти в душе какой-то главной чуткости и правде о мире, а обрядность, словно простота прозы Пушкина, словно кожа, охраняет от внешних невзгод, искушений.
В сантиметре от кожи — начинается космос..
(Интересно было бы спросить у Розанова, замечал ли он, как похоже поведение человека в одиночестве любовной муки, на обрядность православия? Ночь, столик, свет приглушённый, точнее, в сумерках, вместо свечи — свет телефона возле лица, кофе остывает и сигарета о чём-то замечталась в руке, и губы-лунатики что-то шепчут, имя любимой или ещё что, и уста, почти молитвенно прикладываются к фотографии любимой или к её письму).
В этом быть может и прелесть прозы Розанова, что в сантиметре от него, начинается пустота, и какие бы мысли, предметы, друзья даже, не приближались к нему, они словно утрачивают свой первоначальный вес и смысл.
Хорошо бы.. читать Розанова — в космосе. А ещё лучше, выйти в открытый космос, и нежно запустить томик Розанова — к луне.
Я не понимаю почему космонавты такой чепухой занимаются в космосе, что ни разу никто не запустил в космос — книгу, никто не вышел в космос с цветами, или с письмом для любимой: его тоже, хорошо бы отправить к луне, или запустить в сторону Сириуса..
Почему лунатиков не пускают в космос? Меня не пускают..

Прелестный листок мысли Розанова:

Разумеется, это парафраз слов Христа на кресте: боже, боже, почем ты меня оставил.
Но вся прелесть этой строки Розанова в том, что он.. как и Эмили Дикинсон, общается с богом — как ребёнок, заблудившийся в мире, как в тёмном лесу.
Розанов невесомит эту мысль, возвращает её с высот распятия и смерти, к истоку и кротости детства (солнце  — на заре вечерней и утренней), и душа, жизнь, уже говорят как дети.

Или вот ещё, такой же детский крик 1000-летней души в «утробе» (в этом смысле, Розанов — русский Бенджамин Баттон, но гораздо более экзистенциальный, чем у Фицджеральда: у того, просто, частный момент синестезии возраста, знакомому каждому из нас.. особенно в утро субботы: он родился стариком и молодел с возрастом.
У Розанова, ребёнок — с душой, старой как мир (у Платонова есть аналогичное), и со временем он превращается в ангела.

Это ведь крик ребёнка, души человеческой, забытой богом, или отверженного.. возлюбленного: мои губы не нужны никому, мои руки не нужны для ласк, мои сны не нужны никому и сердце моё не нужно и творчество робкое: меня нет..

И к этой же мысли, поразительная «рифма», словно о многих из нас (о каждом!).

Ничего не напоминает? Да, сон Свидригайлова в ПиН о Том свете: там ничего нет, лишь старая банька и в ней пауки.
А у Розанова — рыбки...в душе, уже на Этом свете.
Если бы Розанов был японцем, он написал бы о мотыльках.
знаете, в подъездах старых домов, возле вечно сумрачных окон, есть такие мотыльки, словно бы с ослепшими крыльями. мученики босховских подъездов.
Да золотые рыбки в грязи, и похожи на мотыльков, в густом, как чей-то грех, вечере..

Розанов вообще уникален тем.. что он не совсем человек.
Если бы он был не русским, это звучало бы как расизм.
Грустно, что мы как-то подвержены тоталитаризму толерантности, забывая, что в человеке мерцает много чего тайного, вечного, что вовсе не является человеком и… вовсе не хочет им быть, и даже нежнее и мудрее человека!
И это нормально (иногда), быть не человеком. Главное — не быть равнодушным и мерзавцем.
Порой, посмотришь на своих друзей или любимую женщину, и подумаешь с улыбкой (улыбка подумает) — ну какой ты сейчас человек? Ты… сирень на заре, ты вечерний дождик, травка весной..
(Не знаю, считается ли это развратом, но я… иногда сплю в постели с травкой, сиренью, да и сам я… сердце моё — сирень на ветру).
Это ведь экзистенциальное насилие, если задуматься, принуждать сирень — быть человеком, или дождику в апреле, навязывать мораль цветка, человека или какой-то эпохи.
Нет, это совсем не имморализм идиотов и мерзавцев — если бога нет, то всё позволено. Тут что-то другое, и Розанов это чувствовал.

Розанов — хоббит русской литературы. А если точнее — персонаж Достоевского.
Вы бы хотели почитать книги персонажей Достоевского? Кириллова, Шатова, подслушать сны Сонечки или Настасья Филипповны, подросшего Коли Красоткина из «Карамазовых»?
Я уже писал, что для понимания Розанова, нужен духовный аристократизм (он есть у всех), этикет (м-да.. и это говорю я.. кто за «столом» себя ведёт как Джек Доусон из фильма «Титаник»).
Покажу на примере.

— Народы, хотите ли я вам скажу громовую истину, какой вам не говорил ни один из пророков...

— Ну? Ну?.. Хх...

— Это — что частная жизнь выше всего.

— Хе-хе-хе!.. Ха-ха-ха!.. Ха-ха!..

— Да, да! Никто этого не говорил; я — первый... Просто, сидеть дома и хотя бы ковырять в носу и смотреть на закат солнца.

— Ха, ха, ха...

— Ей-ей: это — общее религии... Все религии пройдут, а это останется: просто — сидеть на стуле и смотреть вдаль.

Прелестно, правда? Если бы это написал Достоевский, Тургенев, Толстой, Сартр… мы бы справедливо подумали, что это снобизм, гордыня и прочая чепуха..
С Розановым это не работает.
Во первых, это не только прекрасно, но и безумно смешно. Почему?
Представьте… что эти слова говорит, мальчишка в школе, на задней парте.
Знаете, эдакий неприметный тихушник, с раненым воробышком за пазухой и с вечным вихром на макушке (у мальчика, не у воробья. хотя...).
И вот он вдруг после двойки, и смеха учеников, садится за парту. Урок продолжается, и вдруг, он, милый, с дрожащими на ресницах слезами и весь бледный, встаёт, воробей у него в левой вытянутой руке: Народы!
Вот это Розанов..

Прелестный имморализм Розанова: я не настолько подлец, чтобы думать о морали.
В этом ощущается нежное эхо слов Пьера Безухова, когда он попал в плен к французам: вы меня хотите пленить? Мою бессмертную душу?!
И через 20 страниц, словно через 20 лет, рифма к этой мысли, о морали: и кто её отец? И кто её мать? Ничего неизвестно..
Мурашки по сердцу: так можно сказать и о.. дьяволёнке, потерявшемся в детстве и взращённом людьми «по своему образу». Так что, всё чёрное и душное в морали  — от человека, быть может, а сама мораль — небесна. Падший ангел..

У Розанова есть удивительная мысль о проституции: все мы, по сути, занимаемся проституцией.
В корневом смысле слова: и писатели и политики (уж эти особенно!) и друзья и влюблённые и учёные и простые рабочие и даже старики и старушки, вроде бы невинно гуляющие по парку.
Я вот что подумал: как в Греции была Афродита земная и небесная, так и тут: желание отдать самое интимное — всем.
Другое дело, что у каждого, разное понятие об интимном, главном, и это главное мерцает то в душе, то в теле. А иногда и просто — в пустоте души.
Вот так этой мыслью ласково оглянешься на мир.. и к чёрту летит 21 век: на дворе, какая-нибудь вечная Иудея, или Рим, где прямо на ступеньках храмов, в переулочках солнечных, весталки отдавались прохожим, и прохожий мог оказаться.. богом.

Во времена студенчества (ветеринарный), я оказался в очень плохой компании: вращался среди сутенёров, бандитов и проституток.
Вот бы Розанову рассказать что-то из той жизни моей..
Расскажу вам. Однажды, я, сутенёр и проститутка сидели в машине, пили вино.
Я смешил девушку, и она совсем как девчонка, нежно льнула головой к моему плечу, забыв об аде своём.
Пришёл клиент, и забрал её, словно демон, душу после смерти.
Боже.. она с такой ласковой и виноватой грустью посмотрела на меня.. как Эвридика: так души смотрят с высоты, на брошенное ими тело (Тютчев. Кстати, в заголовке рецензии — строчка из его стиха).
Я — был телом, девушка — душой.
Через некоторое время вернулась. Обессилевшая вся, словно её пытали в аду.
Села возле меня и молча положила головку свою мне на левое плечо, сказав: пьяная скотина..
Никогда я ещё столь ярко не ощущал у себя на плече.. тёплый вес грусти, души обнажённой, словно это крыло проросло у меня на плече.

А однажды, пришла девушка с братом: захотела ему сделать подарочек на д.р. (младший брат).
Стояли на улице, говорили о цене, о разных услугах. Всё это было при мне, словно на рынке древнего Рима, продавали человека, торговали его бессмертной душой.
Девушка не знала, что я — просто, нежный арлекин, бог знает как забредший в этот ад, и с улыбкой спросила меня: работаю ли я, и если да, то сколько стою?
Я выдержал паузу,  — Чехов бы меня поцеловал за неё, — и, грустно улыбнувшись глазами, подруге, проститутке, назвал свою цену.
Какой-то бесёнок  взыграл во мне, взбунтовался.. и даже словно бы.. как-то по русски, захотел разделить боль судьбы знакомой проститутки.
О том, что было дальше, я не хочу тут писать.

Розанов пишет, что в мире есть лишь два вида философии: выпоротого, и того, кто хочет выпороть.
А как же третий вид? Посмотреть… как порют другого, себя даже, мир.
В этом плане, мир населён сплошными философами, как в древней Греции: сплошные Спинозы, Платоны..
И прав Розанов, как же прав… сетуя с почти апокалиптической печалью на то, что принесёшь в издательство рукопись о вечном, о тайне бога или далёкой звезды — не нужно никому. Скучно.
Замечали, как в книжном магазинчике, на одиноких полочках, словно перед расстрелом, стоят, повёрнутые лицом к стене, томики Платонова, Перси Шелли. Ходасевича, Эмили Дикинсон, Розанова.
Их тираж всего 1000 книг. И никому они не нужны, и стоят они так под прицелом вечности, звёзд, уже года, и тихо сходят с ума.
Это всё равно, что выставить на улицу, полотна Рафаэля, Уотерхауса, неизвестную картину Боттичелли — Афродита цветов.. и люди бы проходили мимо. В киношку, к другу, на работу, в магазин..
Пройти мимо такой красоты, всё равно что чуточку убить бога.
Нет, человеку нужно что-то другое, ему нужно чуточку подраспять (почему не Розанов придумал это слово, а я?) и красоту и соседа, и книжку и какого-нибудь политика, искусство, мораль, страну, пол, бога..
Нужно почитать и посмотреть как что-то рушится, как раны от кнута цветут на теле жизни, красоты..
Апокалипсис нашего времени, как сказал бы Розанов.
И что ужасней всего в этом.. и поэт и влюблённый и ребёнок и мерзавец и святой и убийца, каждый томится в тайне томится по чему-то эдакому… чтобы уже началось, чтобы уже сдвинулся в места этот безумный мир, и пустота в душе.
Но важен нюанс, правда? Одно дело, когда распято твоё сердце, и другое дело — мир, красота, истина.
Завершить рецензию хотелось бы стихом Ходасевича, в духе Розанова.

Теория катастрофы.
«Душа есть энтелехия тела». «Бабочка есть энтелехия гусеницы и куколки». А Русь, есть ли Русь энтелехия Советской России? Такова первая тема «Апокалипсиса»: революция и крах исторической России.

Христианство - вторая и, пожалуй, главная тема размышлений Розанова, точнее, «инсуррекция против христианства». Монолог писателя-христианина, находящегося на грани отчаяния, когда ранее немыслимые понятия, такие как «конечная смерть», «отсутствие Бога», «небытие», вдруг обрели реальный, достоверный смысл.

«Апокалипсис» - произведение сложное и противоречивое и читать его крайне трудно. Здесь нет строгой композиции, последовательного развития темы, взвешенной и обдуманной аргументации, а есть хаос мыслей, страстная взволнованная речь, восклицания и риторические вопросы. Метания от одной темы к другой, тревожно-сбивчивый тон повествования – всё это выдаёт недоумение и гнев автора, его стремление как можно скорее рассказать об увиденном и пережитом и попытаться объяснить, в первую очередь самому себе, смысл происходящего. Существенное отличие «Апокалипсиса» от более ранних работ Розанова заключается именно в том, что прежняя уверенность писателя в истинности своих идеалов (какую можно увидеть, например, в анализе «Легенды о Великом инквизиторе» Достоевского) сменилась растерянностью и сомнением.

«Всё потрясено, все потрясены. Все гибнут, всё гибнет. Но все это проваливается в пустоту души, которая лишилась древнего содержания». В духовном опустошении Розанов обвиняет русскую литературу, именно литература, по его мнению, «убила Россию»: развратила молодежь, разрушила мораль и воспитала поколение нигилистов. Следуя этому убеждению, сам Розанов не мог окончить свои записи на ноте отчаяния, он должен был оставить читателю надежду, дать совет. Но звучит ли этот совет убедительно?

Гораздо убедительнее, на мой взгляд, у Розанова другое:

Шёпот, робкое дыханье..
Вам нравятся эти строчки Розанова? Нет, я ещё не сошёл с ума. Я говорю о Розанове, а не о Фете.
Про творчество Розанова, Гиппиус сказала: он словно бы нашёптывает вам что-то на ухо, в интимной беседе.
Быть может, когда мы умрём, прекрасный смуглый ангел обнимет нас и вознесёт к звёздам, и на ушко нам будет что-то тепло шептать, что-то нежное, непонятное, родное: нашу же душу. А порой ангел будет плакать над нашим плечом, вознося нас к звёздам, и нам будет казаться, что слёзы ангела — это наши крылья.

Розанов — это барабашка и домовой русской литературы.
Помните стих Пушкина о бессоннице? — Парки бабье лепетанье..
Это тоже — Розанов. Больше Розанов, чем Пушкин. Да, так бывает.
Это эйнштейново смещение во времени меня поразило впервые в картине Уотерхауса — Северный ветер. на которой изображён мой смуглый ангел.
Видишь, любимая, тебя предчувствовали прерафаэлиты в 19 веке. Это по праву воя картина. Можешь ехать в Лувр и забирать её.
Знаете, порой выйдешь на балкон, а откуда то с крыши, невесомо так и задумчиво, падает осенний карий листик (хотя  весна или лето на улице), или пёрышко, белое, словно зачарованный дервиш танцуя с собой и ветром, вращаясь вокруг себя: просто птичка покинула гнездо на крыше. Как душа — тело человека..

Я не сразу пришёл к волшебству Розанова, которого очень любил и Андрей Платонов.
Томик Розанова был у меня изгоем: он был не на моей «золотой полочке» и не в шкафчике, похожий на мрачноватый лагерь, куда ссылают книги (у книг тоже есть свой ад и рай. Худший рай — забвение. Всё как у людей). Томик был спрятан под кровать, словно это не книга, а таинственное существо.
Таким образом я долгое время спал с Розановым. Хотя хотелось бы с моим смуглым ангелом. Я был бы счастлив даже быть на месте Розанова: под кроватью моего смуглого ангела спать. Да что там: жить!
Розанов бы улыбнулся. Мы бы улыбнулись, лёжа в темноте под кроватью смуглого ангела на 23 этаже.

А теперь мне полюбились даже мысли Розанова «в никуда», совершенно устаревшие мысли. Хотя, конечно, у него есть мысли не менее прекрасные чем у Басё, и даже пророческие мысли: например, что западную цивилизацию погубит ложное сострадание.
Вот так оглянешься на то, как западный мир ложно сострадает мерзавцам, фашистам, и половым извращенцам, впуска их в свою душу и наоборот, размывая подлинные понятия сострадания, и думаешь: Розанов.. а ведь ты не меньший пророк, чем Достоевский.
Да, такие устаревшие мысли Розанова, похожи на загрустившего барабашку, забившегося в пыльный уголок, поджав коленочки острые, как ушки, к груди, и о чём-то бредящего, о чём то безумно важном. И ты рад за него: ты тоже сидишь в уголке постели, поджав коленочки-ушки к груди, томясь по смуглому ангелу и слушаешь его: выговорись, милый барабашка, тебе станет легче. Я тебя люблю.
И не понятно в темноте.. кто кому это сказал: я  Розанову, или он — мне?

Это к вопросу о том, что в нашей душе есть мысли, проблемы, страхи, порывы, которые мы считаем безумно важными и вечными, а через 100 лет они — как трава на осенней могилке.
Даже такие пустые и отцветшие мысли Розанова (их мало)— освежают и говорят о вечном: хорошо вот так оглянуться на себя… травкой, или дождиком, или ласточкой, смотря кем вы будете через 100 лет, и просто увидеть ,что — то, что мы считали чем то вечным и важным — чепуха, мешающая нам жить и любить. А любовь то и вечна. Она одна вечна, быть может и душа то не вечна, и в этом её грустная тайна, и потому так смертельно важно любить на этой глупой земле.
Розанову бы понравилась моя мысль. Это и правда, хорошая и редкая мысль. Изящная даже.. как полёт ласточки на заре.

Розанов ещё уникален тем, что он — не совсем человек: это огромный комплимент, на самом деле.
Быть только человеком — почти приговор. Иногда всё же нужно, хоть чуточку, быть тем, кем мы были до того как родиться или кем мы будем, когда умрём: сиренью, ласточкой, дождём… и тогда многие наши сомнения, обиды и страхи, растают как весенний снег.
Розанов — это персонаж Достоевского, по какой-то прелестной нелепости, ставший живым человеком.
В молодости, он даже сказал о себе — Достоевский, это я.
На самом деле это так же прелестно и безумно, как если бы Эмма Бовари вдруг сказала на последней странице романа, в полубреду, на лавочке: Гюстав Флобер — это я..
И Флобер бы перекрестился и упал в обморок со стула.

Ещё совсем молоденький Розанов женился на любовнице Достоевского: Аполлинарии Сусловой, старше него больше чем на 20 лет.
Как мы помним, это была инфернальница. Она его даже.. била. По мужски, благородно. В том смысле.. что ждала, пока несчастный Розанов снимет очки.
А потом Розанов встретит своё чудо, — Вареньку, главную героиню и Опавших листьев и Уединённое.
Он будет называть её — мама и друг.
Розанов — дивный андрогин. Он обменялся с Варенькой не только крестиками, но и — душами, вобрав в себя женскую душу — целиком, и даже больше: есть мужчины, которые знают женщин лучше, чем они сами.

Читать Розанова так же таинственно и нереально, как если бы вы вдруг стали читать дневник Ивана Карамазова, или Алёши, или Коли Красоткина. Или… того самого чёрта, исполнившего свою мечту и переродившегося в стопудовую купчиху: чтоб отдохнуть от ада и рая.
Розанов даже умирал как персонаж Достоевского: в голодной и холодной Москве, почти парализованный (после гибели сына), в женском капоре и накинутых на него женских вещах, и его дочка Надя носила его, лёгкого, как пёрышко, на руках.
Умер он со словами: Христос Воскрес! Хотя была не Пасха. Но если душа возвращается домой, разве это не Пасха?
А мне подумалось: разве когда мы влюбляемся, разве это не Пасха души? Мой смуглый ангел.. когда я увидел твою неземную красоту, я словно бы мысленно прошептал: Христос воскресе..
Я только сейчас это понял. А ты на это, как в раю — поцеловала меня улыбкой своей: самый невесомый и нежный вид поцелуя.
Кто-то меня сейчас поцеловал..
Надеюсь это ты, любимая. Два раза? Три? Семь!! Господи, надеюсь что это ты!! Иначе это жутко..
Ну не Розанов же? Или.. или…
Господи! Кто здесь? Сколько вас??

Розанова похоронили рядом с его дочками. И в этом была своя мрачная достоевщинка: Вера, будучи монахиней,  — повесилась.
Саша — дочка жены Розанова от первого брака — тоже покончила с собой.
Она была больна и мучилась. Больше — морально. Чуковский вспоминал, как она ходила с ним возле памятника Пушкина, вечером и он ей читал стихи. Она говорила грустно: как хорошо.. Ещё, ещё.
Словно хотела надышаться прекрасным, перед.. смертью. А на следующий день она покончила с собой.

Читатель уже по названию может догадаться, что «Опавшие листья» состоят из коротких мыслей, получувств, полушёпота.
Так в лесу падает тихо листва. Так опадают крылья у уставшей души. Так порой на вашу голову в лесу падает шишка, или не дай бог — ветка, или птенчик.
Розанов всю жизнь боролся с литературой… и был гениальным художником мысли. Боролся и с Христианством, и был его лучшим защитником. Боролся с еврейством и… любил евреев. Всё было в нём с русским размахом. Как и женщина, он знал эту квантовую тайну мышления: он одновременно думал «Да» и «Нет».
В его любви-ненависти в евреями или искусству, было что-то от любви-ненависти Набокова — к Достоевскому (только нечуткий или — не очень осведомлённый человек будет думать, что это была только ненависть).

И вот мне подумалось. Может Розанов прав, с грацией Дон Кихота сражаясь с литературой?
Он чудесно написал о том, как академические издания убивают Пушкина, захламляя красоту 1000 комментариев и пояснений: есть в этом что-то мрачно-религиозное, правда? Когда человек боится уже и не хочет остаться один на один с Красотой: ему нужен посредник: комментарии и пояснения умных и бородатых как священники — академиков. Но в отличии от многих священников — они без души.

Многие наверно замечали, в тяжёлой ли болезни, в беспредельном горе, или в вечер перед самоубийством, открыв томик Толстого, Гоголя или Бальзака.. не важно: какая всё это чепуха.. так, на донышке мерцает что-то вечное, как звёздочки на заре. И всё. Литературщина и кривляние.
Об этом предупреждал Розанов? Что эта литературщина может залакировать вечное и душу человеческую? Как порой под кисть Ван Гога попадали кузнечики: их и сейчас можно найти в краске его картин.

Вы же замечали этот ад? Будет страдать человек.. или ребёнок. И если всё это перенести на бумагу, то бородатый и умный литератор скажет: это не художественно! Тут свет не тот, там интонация, там.. Переделать!
И в стихах так. По логике, стих должен быть ангелом и другом человека, отражать его негармоничность тела, болезни даже, в самой форме и её неточности, зябкой уязвимости.
А что требует критик и начитавшийся литературщины человек, изувечив литературой — душу, и так и не заметив этого?
Он требует нормы и ровненькой гармонии. Приятности. До взвихренной и озябшей души ему и дела нет.
Кстати, это тоже хокку Розанова: сердце озябло.. Страшно, когда зябнет сердце.

Господи, как критиковали в своё время Розанова!
И вот мне подумалось: а может чистое творчество и искусство, это не на картине или бумаге, а — в душе читателя?
В её зябкой нежности и одиночестве и томлении по другу и вечности, любви, лоск и ад литературы очищается и сияет чистая душа и красота — попытка бога.
В этом плане, конечно, чистое искусство воскресает в душе чуткого читателя, в душе школьника, свет Пушкина, может быть ярче, чем в слоновой душе академика (простите меня, милые слоны!), а чудо Тургенева, может быть явлено не литературоведу, заросшего как грехом и ночью - бородой, а простой влюблённой женщине: в идеале, хорошая рецензия, может быть продолжением тайны и красоты произведения: помните Лермонтовское? — И звезда с звездою говорит.
У меня был опыт творческого ада, кровоточащего до сих пор. Нет, это не то милое кривляние, когда ты говоришь: ах, меня никто не не читает, я никому не нужен... Часто, таких как раз и читают.
Я о другом. Вот ведёшь ты сложный, спиритуалистически нежный диалог с душой искусства.. а людям не только это не нужно, они смеются над твоими рецензиями - душой твоей! - и прилюдно (не просто прилюдно - почти бал на ЛЛ) называют их бредом сумасшедшего и — Го..м, а люди, и даже твои друзья, молчаливо слушают это, улыбаются..
Не дай бог таких друзей.

Милый Розанов.. я был хотел, что бы ты прочитал мою рецензию.
Кто-то меня снова поцеловал.. Смуглый ангел, это ты? Розанов.. ты?
Настя? Маша? В… Валера??

Вы когда-нибудь видели барабашку в театре?
Розанов описывает прелестный случай: он сидел в театре, где-то далеко, почти как мы в жизни: на последних рядах: там почти не видно жизни и счастья (может это идеальное и самое гуманное определение ада? Жизнь — на последних рядах), и он увидел после антракта, что одно место в 3 ряду пустует. И пересел. И завёл разговор с ангелом смуглым.. ну ладно, просто с женщиной.
О чём? О прекрасном? Искусстве? Ну, почти — о женской груди. И ангел радостно отозвался на эту боль!
Вот ведь.. барабашка, знал о чём говорить. Говорили о корсете и кормлении и т.д.

Ситуация прелестная и символичная. Розанов ведь и к нам словно бы подсаживается и говорит.. шепчет нам о груди женской, или о звёздах (что почти одно и тоже).
Не верите? У Розанова мысли — с изяществом хокку. Честно, мне искренне жаль тех избалованных или развращённых «литературщиной» читателей, которые с высока и брезгливо смотрят на мысли Розанова: мол, они устаревшие, в них ничего нового, у Сартра круче.
Да, нас избаловали, как детей, пёстрыми мыслями. Уже редкость, встретить благородного читателя, который бы замер над вроде бы неприметной, как травка, строчкой, как древний японский поэт — над былинкой, замер бы на долго.
Нет, мы всё летим куда-то, спешим, слушаем книги на лету..

Разве это не чудо, вот такая мысль Розанова?
«В звёздах милых, есть всё — красота, божественность, гармония… но нет в них одного: жалости. Нет материнской жалости.
Да будет материнская любовь и жалость превыше звёзд!»
И читатель невольно задумается: может и о любви в целом, так можно сказать? Как думаешь, смуглый ангел?
А я всегда говорил, что ты превыше звёзд. Как чувствовал!
И ещё одна мысль накрывает тебя (меня, то есть).
Может в мире души, в космосе души, зажигаются свои звёзды, которые не менее таинственны и огромны, нежели и звёзды на небе? Со своей дивной жизнью? Это — нежность, дружба, любовь, сострадание, чуткость..

В Розанове было что-то гоголевское. Он как Хома Брут, которого словно бы оставили на три ночи в церкви с гробом умершей.. нет, не паночки: литературы, жизни, религии.. не важно.
И вот по ночам они оживают и милый Розанов сражается с ними.
Розанов первый разгадал тайну Гоголя: это был чёрт во фраке, в котором была пустота, пугавшая и самого Гоголя: он был и не христианин и не язычник, а застрял в неком лимбе между ними.
Внимательный читатель подметит дивный водяной узор мысли (не знаю, подметил ли это сам Розанов).

В начале «Листьев», он пишет прелестную мысль: Христианство — это вечер. Язычество — утро. А будет ли снова утро? Или хотя бы заря? (это уже мой тон). А не каждое ли детство — язычество, потому оно и мило нам.
И в конце Листьев: Пушкин.. это вечер цивилизации.
Дивно!! Неужели гений Розанова, в полубреду проговорился, дошептался до этой русской, нравственной тайны и чуда: Пушкин, солнце нашей поэзии — это культурный эквивалент Христа: Слова, которым мы живём с детства.
И в том ещё чудо Пушкина, что не у каждого народа есть свой, совершенный эквивалент Христа в мире культуры!
Словно в гении Пушкина есть тайна и пророчество и о Заре Христианства, утренней заре, новой, о которой спрашивал и Розанов.
Да.. наш русский Христос погиб на дуэли.. за честь женщины.

А может это чудо заключено.. в любви? Так просто?
Розанов привнёс в русскую культуру — эмансипацию не женщин, но — пола, души пола, феминизм пола и женского томления по вечности.
Розанов первым понял, что бог связан с тайной пола, гораздо более интимными и звёздными узами, нежели — с разумом, моралью и т.д.
Глумление над полом и стыд пола — это грех и глумление над богом.
Розанов называл пол — горой светов, от куда льются лучи во вселенную.
Он мыслил о поле — как ангел. Может потому.. что гений, как и женщина, это живая память об Эдеме? Память о том.. что пол в Эдеме — был сияющими крыльями, которые могли соприкоснуться самых дальних звёзд?
Может основная беда людей, их трагедии в любви и не только, в том, что мы увечим в себе эту живую память о крыльях, стыдимся их, мучим, морим голодом, и, посадив на цепь эгоизма и морали, держим в мрачном и холодном подвале?

Розанов гениально пишет о том, что мужской и женский пол, друг без друга — словно бы бредящий шёпот о чём то, некая недоговорённость, многоточие.
Помните Набокова? Многоточие  — это на цыпочках ушедшая душа.
Господи, смуглый ангел мой, по ночам мой пол — лунатик, и сплошное многоточие: моя душа и пол мой, словно дети лунатики, дети-крылья, ходят к тебе, пешком, в Москву, на 23 этаж: гора светов!
Как дивную поэму я читал мысль Розанова о том, что влюблённых, повенчавшихся, нужно оставлять в особом месте в храме, с полуоткрытым потолком, наедине со звёздами, цветами, деревьями, ликами на иконах и свечами в сумерках храма, словно прирученными звёздами, и в этой благолепности, мужчина и женщина живут до рождения ребёнка: как Адам и Ева? как Робинзон и Пятница в Эдеме! (Кстати, неплохой сюжет для рассказа: шторм, кораблекрушение, портал во времени, Эдем и.. таинственный и обнаженный.. смуглый ангел: Пятница!).
Но Розанов понимал, что священники… против этого. Они боятся пола, как.. как.. милые вампиры — света.

Кстати, Розанову принадлежит лучшее определение попов: медное войско, охраняющее Христа. С одной стороны, без них Христа разорвут на 1000000 сект, а с другой...
А какое чудо брака бы это было, какая закалка души и любви!
Вот бы так с тобой пожить, смуглый ангел. Но я в своей спальне устроил храм: чем окошко со звёздами и милым клёном (святым!), хуже икон? Это всё лики святых. И фото твои милые..  в них тайна красоты звёзд и цветов. Тайна мира в твоём милом лице и даже в чудесных смуглых ножках твоих!
Но тогда почему я живу без тебя, мой ангел, словно я уже умер? Или.. беременен: сердце под грудью бьёт своим ножками, как ребёнок. Ты когда уже заберёшь наше сердце, любимая? У моего сердца твои глаза: цвета крыла ласточки..
Розанов мечтал видеть весь мир — беременным!

По изяществу мысли, её готике, Розанов равен пророку Экклезиасту: мы рождаемся для любви. И насколько мы неисполнили любовь — мы томимся на свете.
И насколько мы не исполнили любви — мы будем наказаны на том свете..
Боже. Розанов, милый.. а что, если мы уже — наказаны, если.. это уже — Тот свет, и иного света и не будет?

До слёз умиления в горлышке, меня пронзила вот такая история (так порой кошка или собачка, видя, что мы грустим, подходит к нам и лижет нам шею, плечо или щёчку: может они и есть наши ангелы? Хвостатые и усатые.. в духе Розанова).
Розанов вот что учудил (он точно не совсем человек. И слава богу!!). Он купил для своей дочки Вари, собачку плюшевую.
Тайно прокрался в комнату и положил под подушку.
И скрылся.. как ангел-домушник. Спрятался в коридоре и ждал. Дочка пришла в комнату, и.. ах! Какое удивление, радость ребёнка!

Что бы сделали люди? Правильно. Обняли бы дочку, её трепещущую душу.
Но это же — Розанов. Дочка побежала к нему: папа, смотри что у меня! Собачка! Это ты?? Спасибо, милый!
Розанов сделал вид, что он вообще не понимает в чём дело и даже как-то с прохладцей отмахнулся, и прошёл по делам.
В недоумении, девочка бросилась к маме. Не она ли? Та тоже вся в делах. Отмахнулась и не поняла.
И вот тут.. в душе девочки свершилось настоящее евангельское чудо: она поняла, что это  — обыкновенное чудо. Божье чудо.
И разве кто-то усомнится? Мы просто мало знаем о чудесах. А их свершает — любовь.

О мой смуглый ангел.. вот бы ты однажды проснулась, и увидела под своей подушкой — мой стих о тебе. Как бы ты улыбнулась тогда! Коснулась бы своего носика и сказала бы: ну всё, я спятила. Зато как весело и хорошо я спятила! Хочу.. хочу.. чтобы утром я проснулась, а под моей подушкой — твоя милая рука. Хочу, хочу! (и снова касаешься носика, закрывая глаза, как при поцелуе).
Девочка до конца жизни запомнит это чудо. Оно будет ей светить..
Варя погибнет в 40– годах в Сталинском лагере, от голода.
Всю жизнь она писала стихи.. и до сих пор ни одно не опубликовано. Тоже, своего рода, ад: стихи и душа — словно в лагере, в заточении.

А как вам такой русский дзен?
Маленькая строка, хокку почти: люди — как увядающие цветы. Осень — и ничего нет. Как страшно это — нет. Как страшна — осень!
Тут нужно добавить, что Розанов в конце своих «хокку», в скобках делал приписку: где он записал эту мысль.
Это придаёт особое очарование мысли, как и хорошему вину — знание, где и когда оно было сделано.
Почему мы в плане еды, питья, такие аристократы и гурманы, а в плане пищи духовной, часто — какие то помещики, в лучшем случае? Это же жизненно важно знать, как именно проросла травка мысли, где и когда.
И Розанов пишет в скобках, за этой мыслью: на извозчике, вечером..

Боже! Какая прелесть! Милый извозчик, какой-нибудь Сашка, с кнутиком, и с улыбкой (мечтал о чём-то своём, о виденной им на картине смуглой и прекрасной московской княгине), ехал и не знал, что за его плечами он везёт — ад. Что душа Розанова на миг провалилась в ад и тайну ада, и, быть может.. если бы Сашка вдруг оглянулся на Розанова, он бы увидел, как плечи и голова Розанова излучают синеватый и лиловый свет?
Я хоть и не кучер, но спустя век оглянулся на Розанова на извозчике и мне пришла вот какая мысль: может.. в конце мира, ангелы будут смотреть на конец света и гибель мира и человечества, как Пушкин — на багряную и милую осень, очей очарование?

Может ангелы уже сейчас так смотрят и что-то в нас так иногда смотрит на ужас мира и на боль ближнего?
Есть в боли что-то ангелическое, что преображает и окрашивает душу в «багрец и золото», а глупое сердце часто видит в боли лишь аутизм 50 оттенков серого. Как и в ссорах любовных.
Может в этом и тайна ада.. любви? Почему мы часто делаем больно любимым? Может ангел в нас знает, что ложное в нас, сгорает  — в боли? Но мы не можем поддержать нужную и верную температуру ада, и просто.. тлеем и умираем в любви.

Как тебе эта мысль, милый Розанов? Я ведь тоже.. та ещё, барабашка, с мужской и женской душой, как и ты.
Не улыбайся, смуглый ангел, ты ведь тоже.. барабашка, в тебе есть и душа ласточки и травки и сирени после дождя.
Вот так и живём с тобой. Перестукиваемся в письмах, рецензиях, стихах и снах. Смущая и пугая людей своими стуками.
Как будет на языке барабашки — я люблю тебя больше жизни?
Розанов бы ответил: извозчик.. то есть, Саша, ты не пьян? Вези меня домой и не сворачивай в канаву! Перевернёмся! Просто поставь многоточие. Она поймёт...

……

Хотел свою рецензию назвать — Между улыбкой и слезой. Есть такое время суток: между собакой и волком. В сумерках, когда не понятно, кто есть кто.
Так Розанов описал вечное состояние свой дочки — Нади: между улыбкой и слезой.
У неё есть гениальные иллюстрации к Достоевскому, Пушкину.. (в конце рецензии).
Порой кажется, что Розанов словно бы иллюстрирует, как Доре, Божественную комедию жизни.
Он словно ребёночка поднимает над головой, свою мысль о женщинах, умиляясь этой мысли: Девушки — вы ангелы охранительницы Древа жизни, а не каменных дерев и угля, в ваших руках — меч огненный!
Всё верно. Может поэтому религии всего мира так ревностны именно к женщинам? Они знают, что в женщине есть свет новой морали, новой любви, отличной от всего: женщина, как церковь, словно бы беременна богом и Словом.

И вечная тональность Розанова в Листьях: кто я без друга?
Это он о любимой своей. Он как о боге о ней, как о религии жизни.
Только так и можно любить. Правда, мой смуглый ангел?
Вечная боль Розанова: бородатые умники-врачи, изувечили им жизнь. Просто гордыня не позволяла им сказать: мы не понимаем этого, мы ещё слишком невежественны. Простите нас.
Но нет, как и многие мудрецы, они не задумываясь ставили диагнозы ложные, успокаивали… и время было упущено.
И ангел Розанова, превратился в полупарализованное создание, в мученицу, хромающую и с неработающей рукой.
Это страшно, когда.. не важно, религия ли, мораль, наука, искусство.. что то не зная, боясь чего то, всё же гордынью своей увечат души и судьбы, любовь увечат, говоря что-то своё, в чём сами не уверены.

Закончу рецензию на розановской ноте.
Он писал: что я скажу Богу — Там?
- Прекрасен ли мир, — спросит Господь.
И Розанов.. молчит. Лишь улыбка промелькнёт, как мотылёк в окошке, куда засмотрелся школьник-непоседа за скучным уроком, на котором ему поставят — двойку (мой тональность и образность. Розанов, милый, ты ведь не против?).
А мне подумалось: а что скажет бог? Тоже, будет молчать. Как то робко, с русским стыдом, молчать. И солнечный зайчик-непоседа промелькнёт в травке, гоняясь за кузнечиком, и он улыбнётся и посмотрит на Розанова, ставшего вдруг.. ребёнком, и тот тоже улыбнётся Богу.
И не говоря ни слова, бог обнимет мальчика Васю, и сам бог станет в этот миг — ребёнком.

А что бы сказал по поводу Розанова Витёк Акашин из "Козлёнка в молоке"? "Амбивалентно", - буркнул бы он, и был бы прав.

Прочитав первые страниц двадцать и осознав, что я ничего не понимаю, кроме знаков препинания, да и то через раз, я наконец залезла в биографию Розанова. Что же я узнала? Прелюбопытнейшие вещи:

Так, ему удалось прослыть одновременно юдофилом и юдофобом; революционные события 1905–1907 он считал не только возможным, но и необходимым освещать с различных позиций – выступая в «Новом времени» под своей фамилией как монархист и черносотенец, он под псевдонимом В.Варварин выражал в других изданиях леволиберальную, народническую, а порой и социал-демократическую точку зрения.

Кроме этого, он был настолько увлекающимся человеком и так любил Достоевкого, что даже женился на его любовнице Аполлинарии Сусловой.

Ну это к слову пришлось. На самом деле, меня поразило, что с просьбой о помощи к читателям, выписывающим журнал (это не книжка в привычном понимании, а 10 номеров журнала, собранные вместе - получился такой сборник эссе), потому как голодал, Розанов обращается только один раз, остальные статьи у него по большей части о высоких эмпиреях: он нападает на Новый Завет и возвеличивает Ветхий, и особенно Песню песней.

P.S. Кто не читал ещё "Козлёнок в молоке" - рекомендую. Забавная книжка и про писателей) Боюсь, что в молодости, я тоже щеголяла "Золотым минимумом" и особенно часто прибегала к пункту №6.

Уникальнейший текст, пропитанный явственно ощущаемым ужасом и страхом старика Розанова; загнанного, окружённого и сломленного, забитого с семьёй в промёрзлую каморку; перебивающегося и открыто нищенствующего. Розанова, встретившего свои последние месяцы в ужасных условиях, и наблюдающего крушение империи. Его эмоциональный кошмар проступает сквозь страницы трактата.

С этих слов начинается публикации предсмертной серии выпусков журнала «Апокалипсис нашего времени». Император отрёкся от престола, страшные социалисты у власти, война проиграна и вот-вот распадётся Россия, и, что его больше всего пугает, его старое тело будет перемолото в труху. Никак иначе как Апокалипсис происходящие события Розанов оценить не мог. И он с капающей изо рта слюной и болезненным блеском в глазах начинает вопить и причитать, а затем хрипеть, стонать и плакать. Не уберегли, сломали… а может это было богу угодно? Раз уж смерть человека угодна Богу, то и смерть России ему угодна. Отжила своё. Рухнула империя, а будто ничего и не произошло, все та же среда, все те же дела. России нет, а никто и не заметил. И прочее, прочее.

Розанов задаётся вопрос: «Как же случился апокалипсис»? Раз уж в Библии задуман конец всего, то он закономерен с точки зрения Бога. Люди помогли устроиться Апокалипсису, да и сама планета не вытерпела России и опрокинулась. Писатели тоже хороши – всё у них плохо – и власть, и дворянство, и армия, и народ. Всё заклеймили, всё оплевали. Правда писатели-то всё-таки стремились к прогрессу, сама революция была венцом прогрессивных идей мира. Истина разрушительна.

Все размышления Розанова вьются вокруг смерти и крушения. Бабочка энтелехия гусеницы. То есть бабочка есть душа гусеницы. По мысли Розанова, человек и его душа после смерти подобны гусенице и бабочке. Человек должен дойти самостоятельно до состояния бабочки, если смерть прервет его жизнь заранее, то ничего и не родится из него. Наверняка эта мысль не нова, но все же любопытна.

Розанов стал свидетелем своего персонального ада и иначе как сквозь тусклое стекло эсхатологии не мог смотреть на действительность. Он вопрошал в пустоту - как так получилось? Почему? Зачем? И не мог уяснить никакого ответа, кроме конца света.

Вот уже сколько времени, как Розанов поселился где-то между у меня. Мы с ним ладим. Очень хорошо мы с ним ладим. Мы с ним ладим, и ладим, и ладим… Вот бы так со всеми ладить, как с ним мы ладим. А не выйдет, ну и ладно. Главное, что с Розановым мы славно ладим.

Я все больше молчала, а он сказал, что меня раздавили на улице лошади. Потом он еще много чего сказал. И много молчал. С ним хорошо молчать. И я молчала. А он сказал, что меня раздавили на улице лошади, и тоже замолчал. И даже если бы он больше ничего не сказал, он бы только за это остался мною безнадежно любимым.

И добавить мне больше нечего, хотя есть чего. Но не нужно. Кто знает его, тот поймет.

"Уединенное" и "Опавшие листья" – самые популярные работы Розанова. Их переиздают, их нетрудно найти и купить.
Впервые я их прочла в 19 – понравилось. Перечитала в 27. И снова хорошее впечатление.

"Уединенное" и "Опавшие листья" представляют из себя заметки, комментарии, дневниковые записи. Можно ничего не знать о Розанове и его идеях и читать эти работы. Вполне вероятно, что будет интересно. Однако, в этом случае может возникнуть специфическое впечатление об авторе. Можно решить, что он какой-то буйный, истеричный, а некоторые его записи – бред сивой кобылы. Если знать про основные идеи Розанова, то все сразу становится на свои места.

Умер он в 1919 году, а "Уединенное" и "Опавшие листья" относятся к 1912-1915. Розанов писал их, будучи человеком зрелым. Он не только уже давно сформулировал для себя все основные вопросы, но и ответил на них. И отзвуки всего его творчества можно увидеть в этих работах. Особенно в "Опавших листьях".
В «Уединенном» и «Опавших листьях» есть и сравнение христианства с язычеством, и про семью, и про деторождение, и про пол.

Розанов не особо симпатизировал "Апофеозу беспочвенности" Льва Шестова. Но в вышеназванных работах у него тоже нет никакой системы. Материал излагается по-домашнему. Вокруг только свои, говорить можно все, что приходит на ум. Из-за этого, кстати, "Уединенное" и "Опавшие листья" воспринимаются более лично, чем то, что Розанов писал ранее. Хотя кажется, что это почти невозможно.

В этих текстах Розанов много думает о смерти, что делает атмосферу местами невыносимой. Это неудивительно: у него и жена болела, и ему самому меньше 10 лет жить оставалось, и времена смутные были.
Когда Розанов пишет о любви и семейном, эмоции хлещут через край. Кому-то, возможно, будет противно. Из-за того, что он такой аффективный. Что он мимоходом кого-то задевает (например, когда пишет, что любая не родившая женщина – грешница и всем людям нужно обязательно иметь детей). Кто-то, может, вообще скажет, что мужчина таким быть не должен.

Лично я не знаю, каким должен быть мужчина. Зато знаю (или же мне так кажется), что он к своей второй жене очень тепло относился. И детей своих во многом любил из-за того, что это от неё дети. Безусловно, очень многое из того, что он за свою жизнь написал, было результатом борьбы за себя и свои отношения с этим человеком (там та ещё история была: первая жена развод ему не давала, плюс отношение церкви и государства. Дети Розанова от второй возлюбленной считались незаконнорожденными). Отсюда и размышление о семье (даже оправдание её: дяденька, между прочим, отстаивал право на сексуальные радости) в горизонте размышлений о христианстве.

Розанов был прямо болен женским как воспринимающим. И в определённом смысле ему очень повезло. Он не только нашёл свою женщину, которая одобряла его деятельность (например, жена по утрам вставала раньше, чтоб прочесть, что он ночью написал), но и внёс борьбу за этого человека и привязанность к этому человеку в свою работу.

Если говорить о его философских идеях, то они заслуживают внимания. Сравнивая с тем же Владимиром Соловьевым, можно получить массу удовольствия, анализируя у кого из чего все произрастает, какая аргументация. Ну а "Уединенное" и "Опавшие листья" вообще лучше рассматривать как дневники, не как философские работы.

В Розанове есть жизнь, есть нерв. Потому мне нравится.

Когда я впервые познакомился в школе с «Мертвыми душами» у меня было ощущение, что я попал в какое-то затхлое сумрачное помещение, в котором копошатся нечистые животные – тараканы, жуки и мыши, разбрасывающие по полу свои экскременты. Таким мне представился гоголевский паноптикум – ни одного нормального человека, ни одного ясного и чистого характера, но все сплошь уроды, пришибленные бытом и тупостью безблагодатной жизни – все эти плюшкины, маниловы, собакевичи, ноздревы; и над всеми ними Гоголь, не без удовольствия собравший в свою книгу весь этот зверинец.

Вот бы мне тогда язвительного Розанова в помощь! Как легко он рассеял бы мои недоумения с поправкой, конечно, на розановскую субъективность и колючесть мысли.

«И весь Гоголь, весь — кроме «Тараса» и вообще малороссийских вещиц, — есть пошлость в смысле постижения, в смысле содержания. И — гений по форме, по тому, «как» сказано и рассказано.
Он хотел выставить «пошлость пошлого человека». Положим. Хотя очень странна тема. Как не заняться чем-нибудь интересным. Неужели интересного ничего нет в мире? Но его заняла, и на долго лет заняла, на всю зрелую жизнь, одна пошлость.
Удивительное призвание».

В «Опавших листяьх» множество таких сентенций, прямо-таки россыпь коротких афоризмов и рассуждений, максимум в одну-две страницы. В своих «записках на манжетах» (он писал на чем придется – клочках бумаги, визитках и пр.) Розанов касается множества тем. Достается всем подряд. Достоевский у Розанова «как пьяная нервная баба, который вцепился в «сволочь» на Руси и стал пророком ее». Толстой – тульский барин, «которому хорошо жилось, которого много славили, и который ни о чем истинно не болел. Истинно и страстно и лично». Желчный, искренний, говоривший о себе - «Не понимаю, почему меня так ненавидят в литературе. Сам себе я кажусь «очень милым человеком» - В. Розанов задевал за живое и друзей и врагов, нес иногда совершенную дичь, но и в этой героической отсебятине у него просверкивают оригинальные и живые мысли.

Розанов удивительно актуален. Читая его миниатюры, с удивлением узнаешь в них черты и николаевской и новейшей России, и понимаешь, что в России ничего не меняется, что повестка дня все та же: те же проблемы, та же самая интеллигенция/креативный класс, те же либералы и государственники. Розанов, кстати, принадлежал к последним. Либералов не любил, но не отрицал их пользы, писал о них:

«Либерал красивее издаст «Войну и мир». Но либерал никогда не напишет «Войны и мира»: и здесь его граница. Либерал к «услугам», но не душа. Душа именно не либерал, а энтузиазм, вера. Душа – безумие, огонь».

В то же время Розанов видел пустоту и дикость русской жизни, но при этом сохранял убеждение, что Родину надо любить – особенно, когда она больна, унижена, порочна, когда ей плохо, когда всякая сволочь старается ее побольнее пнуть. У него были мрачные взгляды на будущее Европы, он считал, что

«европейская цивилизация погибнет от сострадательности… Механизм гибели европейской цивилизации будет заключаться в параличе против всякого зла, всякого негодяйства, всякого злодеяния: и в конце времен злодеи разорвут мир».

Розанов был верующим человеком, но Церковь критиковал, попов называл медным войском около Христа, для которых слезы Спасителя – пустой звук. И в то же время повторял, что попы ему милее всего на свете и умереть он хочет в Православной Церкви. У него было особое отношение к вопросам пола. Монашество Розанов не признавал, смысл существования женщины видел в браке и рождении детей, считал, что женщину это возвышает и делает счастливой.

Конечно, многие мысли Розанова спорны, противоречивы, многие – скандальны. Его слова и сейчас остры, как кость в горле. Они вызывают протест, обвинения в снобизме и высокомерии, и во многом эти обвинения справедливы. Но чего у Розанова не отнять, так это искренности. Он не был литературным халдеем, писал для себя, писал по совести, то, что думал, и при этом часто упрекал себя в отсутствии ясности, доброты и деятельной любви. Он был одиночкой - уж слишком непричесанной была его мысль. Розанов с легкостью преодолевал все барьеры: сословные, партийные и культурные, он всегда сохранял внутреннюю свободу, не позволяя себя судить ни времени, ни коллегам. Этим он сильно отличался от многих своих современников, которые воспевая «свободу, равенство и братство», боялись остракизма со стороны революционно-культурного мейнстрима, боялись выпасть из когорты рукопожатных, а скорее даже не могли. Розанов и мог и не боялся.

Впрочем, истории свойственно повторяться.