Детская память, конечно же, колодец, и колодец со светлой водой, в которой отражается не только небо, не только все самое яркое, но прежде всего поразившее воображение.
Ещё никогда не доводилось мне читать такие толстые воспоминания о детстве, да ещё чтобы они меня ТАК захватили, ТАК увлекли, вызвали ТАКОЙ спектр эмоций. Банально прозвучит, но я пережил с Витькой его жизнь, попавшую на страницы, я за него радовался, переживал, я над ним смеялся, а будь немного сентиментальнее, то и поплакал бы. И не над ним одним, но и над всем народом, хотя бы и говорила Катерина Петровна, бабушка нашего главного героя (а он вслед за ней), что всех не оплачешь.
Эх, вот за что люблю я автобиографии наших писателей, так это за то, что жизнь свою и окружающих обязательно показывают в разрезе истории своей эпохи и своего поколения. Нет, конечно и зарубежные авторы не сплошь все уподобились Генри Миллеру, который гордо шёл, выставляя напоказ шлагбаум. Но всё-таки у наших описание своей жизни как-то сочнее получается, чем у большинства их зарубежных соратников по цеху. И потому на порядок интереснее. А может быть я потому так рассуждаю, что русскую литературу сильнее люблю, чем импортную? Вероятно.
Если у человека нет матери, нет отца, но есть родина, - он еще не сирота
Дальше...
Витька Астафьев, Витька Катеринин в семь лет наполовину осиротел, потерял мать, которая выпала из лодки, зацепилась косой за бону и утонула. С этого и начинается долгая повесть о детстве и юности, в которой сначала очень даже много светлого. Теперь растит пацана его бабка Катерина Петровна (потому и кличут мальчишку Катерининым), женщина хозяйственная, твёрдая, матриархального склада ума и характера, держащая под надзором всю деревню, а родню в особенности. Для внука бабка не жалеет тычков, хворостин, острых слов, но ещё больше не жалеет она себя, чтобы вырастить из этого непутёвого человечка мужика, который не должен пойти по стопам своего непутёвого папаши. В общем, судьба Витьки завидная и незавидная - живёт в семье бабы-генерала, но у генерала этого всё хозяйство в порядке, и не щадит сил своих этот генерал, чтобы у сиротинушки штаны были чистые и зашитые, чтобы молока он напился вдосталь, чтобы от ревматизма и малярии не крючило его.
Признаться, к старухам у меня всегда было отношение непростое. Особенно в поликлинике, куда они ходят не столько рецепт получить, сколько с врачом или с другими кликушами поболтать, ибо скучно им. В очередях и общественном транспорте, где, появившись, первым делом они заявляют о своём исключительном праве на ближайшее мягкое сиденье и первое место у прилавка. (Мне не жалко ни того, ни другого, но меня передёргивают, когда иные старухи начинают со мной разговаривать так, словно это они являются моими родными бабками, хотя моя родная бабка со мной так речей не вела, будучи даже генералом по натуре). Катерина Петровна - это, знаете ли, образец старухи, которой некогда причитать и охать, жаловаться на "холхоз" и безбожников, хоть и пострадала она и от того, и от других. Нет, она живёт, как жили прежде, и в том видит свою роль в этом мире. И душа её практически чиста. Ведь только чистый человек может учить внука такими словами:
Почитай людей-то, почитай! Oт них добро! Злодеев на свете щепотка, да и злодеи невинными детишками родились, да середь свиней расти им выпало, вот они свиньями и оборотились...
И ведь вот что важно-то - героем книги вновь становится народ. Но какой народ? В общем-то не особенно и героический. Народ, в котором до крайности много пьяниц, воров, дураков, подхалимов, и всяких прочих, обладающих множеством пороков. Даром что-ли им дано такое прозвание - гробовозы? Всё-таки среди них есть место (хоть и не всегда тёплое, мягкое и широкое) человеку честному, чистому. И тем не менее к этому народу, к которому сам принадлежишь (хоть и не сибиряк) проникаешься уважением и если не любовью, то хотя бы пониманием.
Правда, всё-таки Виктор Петрович критичен к народу, и чем ближе к концу книге, тем более едкими становятся его слова.
Все страшное на Руси великой происходит совсем как бы и не страшно, обыденно, даже и шутливо, и никакой русский человек со своими пороками по доброй воле не расстанется.
Нет на свете ничего подлее русского тупого терпения, разгильдяйства и беспечности. Тогда, в начале тридцатых годов, сморкнись каждый русский крестьянин в сторону ретивых властей - и соплями смыло бы всю эту нечисть вместе с наседающим на народ обезьяноподобным грузином и его приспешниками. Кинь по крошке кирпича - и Кремль наш древний со вшивотой, в ней засевшей, задавило бы, захоронило бы вместе со зверующей бандой по самые звезды. Нет, сидели, ждали, украдкой крестились и негромко, с шипом воняли в валенки. И дождались!
Нет, далеко не светлая книга вышла у Астафьева, есть там много и откровенно чёрных глав-рассказов, и не только из тех лет, когда он бродяжил или жил в фэзэошной общаге. О чём и сам пишет:
Недолог век цветка, да ярок, а человечья жизнь навроде бы и долгая, да цвету в ней не лишка...
В одной книге я вычитал, будто жизнь пахнет розами. "Это было давно и неправда!" -- так сказали бы фэзэошники- уркаганы. Такая жизнь, если она и была, так мы в нее не верим. Мы живем в тяжелое время, на трудной земле. Наша жизнь вся пропахла железом и хлебом, тяжким, трудовым хлебом, который надо добывать с боя. Мы и не знаем, где и как они растут, розы-то. Мы видели их только в кино и на открытках. Пусть они там и растут, в кино да на открытках. Пусть там и растут.
А чего ещё, собственно ожидать от человека, детство которого выпало на тридцатые, и который успел попасть на войну? От человека, ставшего очевидцем безумств раскулачивания и коллективизации, а дописывал книгу уже в перестроечные времена? Меняется, ох меняется тон книги, и чем ближе конец, чем горше становится, ибо переходит Астафьев от своей жизни все к той же жизни народной, но только уже в глобальном смысле. Не ускользнула от его насмешек и сатиры "мудрая политика Партии и не менее мудрого Правительства". И всё сильнее и сильнее встречаются размышления его о Боге, к которому он, видимо, пришёл не сразу, но всё-таки пришёл. И уже в конце роман превращается в некое подобие авторской философской декларации - вот мол, как мы жили, до чего дожили, и всё потому, что...
А почему - читайте сами. Чего это я спойлерить буду? Не тот случай, чтобы спойлерить в рецензии на хорошую книгу. Цитатку только приведу:
Боже, Боже! Что есть жизнь? И что с нами произошло? Куда мы делись? В какие пределы улетучились, не вознеслись, не уехали, не уплыли, а именно улетучились? Куда делась наша добрая душа? Где она запропастилась-то? Где?
Главная ценность книги заключается в том, что она совершенно не морализаторствуя, рассказывает о том, как можно жить достойно, по человечески, даже если это почти не получается.
*****
Что-то мне подсказывает, что достанься эта книга в качестве бонуса в "Долгой прогулке", она бы в итоге вызвала наименьшее количество стонов по поводу содержания и формы. Так что дарю идею оргам, хотя они, конечно, и без меня знают, что такое "Последний поклон". Да и без "Долгой прогулки" категорически рекомендую книжку, хоть и толстенная она.
105 понравилось
