Собрание сочинений в двенадцати томах. Том 10. Подросток (ч. 2 и 3)

За чтением книг Достоевского будто проживаешь целую жизнь - с ее взлетами и падениями, радостями и разочарованиями. Начинается все, как водится, с великой идеи, разработанной в комнате-гробе - идеи обычно яркой, но столь же и бестолковой, способной одномоментно потрясти человечество и загубить душу главного героя. И вот яркое, выпуклое, центрообразующее к концу романа обычно преображается кардинально и кончается известно чем: безумием, попыткой убийства, зимним Петербургом, обычно никому не прощающим досадных промахов. Не тому доверился, не в ту влюбился, не тем качеством в ком-то очаровался - Петербургу плевать: ответишь за все свои прегрешения, даже толком еще не свершившиеся...

Отчего-то наивно предполагала, что после "Идиота" меня сложно чем-то ошеломить из русской классики. Нет. "Подростку" того же автора это прекрасно, с небывалым блеском и легкостью удалось - с первых страниц, буквально, и я сейчас не шучу.

19-летний Аркадий действительно покорил мое сердце - при всех его странностях и чудинках он, в отличие от многих в этом романе, остался чистым душой человеком, неспособным на подлость, вероломство и предательство. Да, я сомневалась немного, сумеет ли он пронести эту свою нравственную чистоту сквозь все страницы книги. Он, обиженный с малолетства - разлученный с матерью, почти толком не знавший отца, засунутый в какой-то сомнительный пансион, где над ним измывались и воспитатель, и одноклассники, он тем не менее не держал на других зла. Мстительность никогда не могла зародиться ростком в его душе.

Ах, если б и другие персонажи были такими же! Куда там! Спроси меня кто, о чем "Подросток", без заминки отвечу: о мести и любовных треугольниках (ох, до чего ж их здесь много!), ну, может, еще о жажде родительского признания...

О странных мужчинах, капризных женщинах, благородстве и чести и отсутствии оных...

Здесь попеременно все оборачивались не теми, кем виделись в начале книги. Не было однозначных персонажей, вот чтобы сразу - этого ненавидеть, тому симпатизировать (ну, кроме Аркадия), этого - в сторону, этого - к сердцу, поближе... Этому сочувствовать, тому завидовать. Нет, не было такого! Персонажи не перестали удивлять и ошеломлять на протяжении всего чтения: подлецы неожиданно оказывались вполне себе благородными мужчинами, а добродетельные утонченные дамы - теми еще интриганками... Невероятная психологическая драма во множестве действий разворачивалась перед моими глазами - уж и не знала, кому в этой книге можно довериться, а кому - точно нет... А потому прекрасного понимаю юношу, главного героя, внезапно оказавшегося в центре всех этих перехлестов чужих судеб. Он всего лишь хотел найти отца, хотел получить его признание, а оказался помимо воли втянут в страшный водоворот, который затягивал с каждой страницей и меня, читателя. Небывалые страсти кипели вокруг, захватив, впрочем, вскоре и его самого: ну как, как тут было не поддаться чувствам?!

Роковая сирена - любит все-таки Федор Михайлович подобные типажи в своих книгах - заманит в свои сети всех, невзирая на возраст жертвы; она же разбудит давнишнее, тягостное со дна души бывалых сердцеедов, доведя чувствительную натуру до безумия...

Горьких страстей автору как будто мало - книга и без того густо замешана на ненависти, угрозах и шантаже. Все носятся с "бумажками": это письмо опорочит того, другое - этого. Нейтральное "документ" здесь приобретает какую-то зловещую таки окраску! Из-за писем проливается кровь, из-за писем убивают...

Нет, это реально одна из самых взрывных, напряженных книг мастера. Что ни сцена - то грозовой конфликт. А если нет соперника и оппонента - можно на худой конец поспорить и самим собой: рефлексию тоже никто не отменял.

Нашлось в романе и место трогательности, нежности - запоздалой, правда, и будто в прошедшем времени, ну да лучше поздно, чем никогда.

К прочтению однозначно рекомендую, но честно признаю: чуть затянуто в середине. А вот финал шикарен! Умеет Достоевский пронзить сердце.

… из подростков созидаются поколения...

Удивил! (Самому стало стыдно за такой комплимент Федору Михайловичу) Но по другому не скажешь. Попадись мне этот роман без обложки, ну никогда бы не сказал, что его автором является Достоевский. Хотя знакомое излишество деталями все же присутствует, в остальном роман каким-то особняком стоит от всего прочего творчества писателя. И, конечно, приятно, что знакомый уже классик может удивить.

Но, об удивительном позже, а пока оговорюсь и еще об одном нюансе. Роман тяжелый, роман к которому нужно приложить усилие, роман не для любителей легкого чтива. Это тяжелая литературная артиллерия, бьющая точечно, но при этом разрывными снарядами. Кто-то скажет: “Ну читал же я “Преступление и наказание” и ничего”. Я отвечу: “И я читал, и ничего близкого здесь нет, не заблуждайтесь. К этой книге нужно быть готовым”.

Название подобрано идеально. Подросток – этим словом характеризуются все те лихорадочные, часто лишенные, казалось бы, какого-то смысла события. Подростковый период, это период осознания человеком своего места в жизни, скитание в поисках цели, мысли, “идеи”. Критика себя и окружающих. Безотчетная любовь к мрази, и злобное отторжение своих прежних идеалов. В подростке все: любовь и ненависть, уединение и развязность, жажда жить и стремление покончить с никчемным существованием, признание и бездна. И все это Федор Михайлович выливает на читателя. Окатывает чувствами, загадками подростковой души, бессвязными мыслями, нескончаемыми упреками всех и вся.

Первыми же пятьюдесятью страницами я был сражен. Столько информации, загадок, мыслей, каких-то идей, интриг, обид, и, вроде бы, спонтанных поступков. Но автор и сам предупреждает читателя, что не пишет ни одной строки напрасно, и все придет в свое время, а тому, кто уже завяз в событиях, лучше бросить дальнейшее чтение. Нееет, мы не бросим, мы-то знаем, что у Достоевского все не просто так. И вскоре картина становится яснее. На первый план выходят обиженные чувства главного героя – того самого подростка, и мы становимся свидетелями душевных мук и переживаний его, желания любить и быть любимым. Но этим все не ограничивается. Одни загадки уходят и на их место приходят другие. Самоубийства, ссоры, незаконные дети, как снежный ком накатывают и накатывают на читателя. Буду честным, в некоторых моментах я просто разводил руками с возгласом: “Вот блин, Санта-Барбара”. А чего собственно ожидать? Время такое было: все друг друга знали, все, хоть через третьи руки, но были друг с другом связаны. Но все эти события лишь внешний антураж, под которым скрываются более насущные проблемы, актуальные и по сей день. На фоне распадающегося дворянства, Достоевский окунает читателя в омут проблем тогдашней России, ее граждан и отдельных сословий. И на авансцену выводит одинокую душу молодого человека, хоть и имеющего свою “идею”, но совершенно неспособного за нее ухватится. Придавленного обществом, любимыми людьми, деньгами, властью, детской бесшабашностью и желанием любить и быть любимым.

В очередной раз поразился, как все-таки мы похожи. Я имею в виду современников и тех людей, что жили во времена Достоевского. Те же претензии к молодому поколению, те же мысли о скором разложении общества, об утрате остатков морали, о продажных чиновниках, о кризисе веры о туманности будущего России, даже о вырубке лесов. Да, время идет, облик внешний мира меняется, но суть его остается прежней. Можно изобрести новый телефон или летающую машину, но изобрести новое чувство вряд ли получится.

Все-таки в перечитывании есть особая прелесть - словно побывать в гостях у старого друга: даже если стерлись из памяти черты, но все равно остается ощущение близкого и своего. Из великого пятикнижья Достоевского Подросток, пожалуй, наименее известен, хотя эта вещь не уступит по накалу и внутренней лихорадке душ более известным романам Федора Михайловича. Я бы даже сказала, что весь роман строится на накале страстей. В чем причина некой неизвестности романа – я не знаю. Вполне возможно, что дело в форме, в почти водевильном сюжете, на грани гротеска и трагедии: тайны, незаконнорожденные, измены, таинственные документы, которые могут решить всё, самоубийства, огромное количество действующих лиц…Слишком много всего, слишком много действия на один квадратный сантиметр текста, слишком бурная история, слишком многодиалоговый роман, в котором мало внешних монологов, в сравнении с ''Бесами'', ''Идиотом'' и ''Братьями Карамазовыми''. Тут словно главным является водевильно-ироническое действо, рассказанное устами Подростка – Аркадия Долгорукого: - Князь? - Нет, просто Долгорукий, незаконный сын моего бывшего барина, господина Версилова. Подросток Достоевского – это Герман из ''Пиковой дамы'' или Скупой Рыцарь из ''Маленьких трагедий'', только незрелый, вспыльчивый, наивный, жаждущий отцовской любви, пытающийся нащупать свой собственный путь. И в чем-то очень неуловимо Аркадий Долгорукий похож на Холдена Колфилда: болезненно нетерпимый, заядлый критик всего и всех, в какой-то степени enfant terrible в своих поступках, которые зачастую просто отвратительны, он словно слон в посудной лавке - юношеский максимализм и дух противоречия, как они есть. Этот роман эдакие ''Отцы и дети'' по-достоевски. Если брать романы Достоевского, то я бы ''Подростка'' вписала в рамки поиска отношений между отцами и детьми у самого Федора Михайловича: такой путь от ''Преступления и наказания'' до ''Братьев Карамазовых''. Извечный вопрос отцов и детей. Такой взгляд на проблему был у Достоевского, который в юности пережил увлечение идеями петрашевцев.

Но у Достоевского ничего не случается просто так, ни одна буква не бывает лишней и не к месту, даже сюжет напоминает лихорадку, заболевание, которое по спирали накручивается в самую высокую температуру, в самую высокую точку накала, чтобы после резкого понижения температуры бросить в холодный пот. Но тем не менее, Достоевский виртуозно составляет график пульсации текста: когда за сценами полными накала следуют неожиданно спокойные рассуждения героя, напоминающие штиль после бури, эти размышления похожи на глоток воздуха после долгой задержки дыхания, возможность отдышаться и прийти в себя. Это городской роман, туманный, в котором нет красок и нет времен года, есть каморки, вырождающееся дворянство - слабоумное, вялое, никчемное, инфантильное, неспособное принимать решения, как Версилов или князь Сережа, или князь Сокольский. Достоевский делает некий срез эпохи, срез настроений среди молодежи, брошенной старшим поколением в прямом и переносном смысле, сталкивает две мысли, два пути: Россия – Европа или Россия – народ? Как всегда, две полярно разные мысли и два полярных направления, однако, именно в этом столкновении и возможно найти свой путь. Аркадий находится на пересечении двух дорог-идей: родной отец - Версилов – европейский путь, приемный отец = Макар Долгорукий – голос Руси, народной, голос почвенников, в какой-то степени голос самого Достоевского – почвенника. Среди безумной городской лихорадки и метаний героев, утративших традиции, веру и взаимопонимание, появление простодушного, по-детски наивного и открытого старика Макара и его любовь ко всему сущему подобны лучу яркого и теплого солнца. Пожалуй, Макар Долгорукий – это предшественник Зосимы в Братьях Карамазовых. Он не размышляет над проблемами бытия, он – знает; он не размышляет любить или не любить, простить или не простить, он – любит. В этом его сила перед инфантильным Версиловым.

Пожалуй, это единственный роман Достоевского, в котором он оставляет героя на распутье дорог. Аркадию Долгорукому предстоит самому выбрать свой путь. ''Подросток'' прекрасен угадываемыми женскими персонажами Федора Михайловича: роковая красавица - Катерина Николаевна, почти святая - Софья Андреевна(тоже Сонечка, однако). И напоследок, моя любимая цитата, не только из романа, а вообще любимая:

...Если хотите рассмотреть человека и узнать его душу, то вникайте не в то, как он молчит, или как он говорит, или как он плачет, или как он волнуется благороднейшими идеями, а смотрите на него лучше, когда он смеется. Хорошо смеется человек — значит, хороший человек.