Владимир Маканин. Собрание сочинений. Том 4

Цитата:

Впечатление:

Еще одна книга, точнее повестью но тут есть сомнения в жанре, которая попала мне в жанре антиутопий несомненный плюс книги- ее объем, а значит и история ограниченная во времени.

Когда заканчиваешь чтение последних страниц книги, то остаётся ощущение, будто ты только что разгадывал сложный ребус, но так и не нашёл к нему ключа. Эта повесть — типичный пример "интеллектуальной прозы", где форма важнее содержания, а намёки и символы явно преобладают над внятным повествованием.

Главный герой — безымянный "обыватель" (в отличие от других персонажей книги), который попадает в странный подземный лабиринт, где обитают такие же потерянные люди. Этот "лаз" становится метафорой, но чего именно, до сих пор сложно ответить, но можно поразмышлять, например какой-то социальной катастрофы.

Автор и для читателя оставляет этот вопрос открытым, но проблема в том, что сам по себе сюжет настолько абстрактен, что не вызывает ни эмоций, ни желания разбираться в аллегориях.

Плюсами повести/ антиутопии является наличие — несколько сильных метафор, но они тонут в общем потоке текста, которого не так кстати много, но все равно стирает ту мысль, которую ищешь у автора. Плюс сама главная тема истории- смерть одного из «близких знакомых», протянутая на от и до.

Эта книга не разочаровала — она просто оставила ощущение незавершённого эксперимента. Возможно, в этом и был замысел автора, но мне такой подход не близок. И остался вопрос, что же символизирует этот «лаз»?

Читать/ не читать: читать в общем потоке

«Ну, начнем судилище?» – бросил он, улыбаясь, с красивым и, пожалуй, породистым оскалом.

Судилище... Союз развалился в 1992, Букера за эту повесть «Стол, покрытый сукном и с графином посередине» Маканин получил в 1993, и это говорит о том, как мгновенно он отреагировал на то, что УЖЕ МОЖНО. Название странное, но оно символическое. Стол с графином как символ вечного СПРОСА.

Обычный человек, стареющий – жена, дочка, сердце. Обычный быт («Есть каша овсяная. Да, опять. Да, кашу лучше с утра, но молоко старое, надо было использовать»). Читаю несколько страниц и понимаю: мать честная, так это же Кафка. НАШ Кафка. Похоже не стилем, не атмосферой, а сутью. Судилище... Процесс... «Соберется комиссия: просто поговорить и выяснить. Вот именно... выяснить, хороший ли ты человек». Это и есть СПРОС.

Стол заседаний, графин, СОЦИАЛЬНО ЯРОСТНЫЙ, ТОТ, КТО С ВОПРОСАМИ, СЕКРЕТАРСТВУЮЩИЙ. Это Маканин выделяет слова, не я, и этими выделениями люди, сидящие за столом, превращаются во что-то вневременное. Казалось бы, что проще:  вот же он, уходящий совок – собрание (Профсоюзное? Партийное? Общественное?) – казенная лексика, привычный спрос. «Как человек своего времени, я уже не переменюсь. И, как большинство из нас, так и останусь с образом Судилища внутри себя – с образом страшным и по-своему грандиозным, способным вмешаться во все закоулки твоего бытия и твоего духа». Казалось бы... Но что-то есть в этих словах, выходящее за пределы совка.

Дальше...

Ночь. Человек сидит, пьет валерианку, волнуется, ведь завтра идти, там ждут. «До сознания (вдруг) доходит, что жизнь как жизнь и что таких вызовов на завтрашний разговор было сто, двести, если не больше». Да, полно, вызывают его куда-то ли нет? А какая собственно разница, ведь Суд все равно состоится...

«Человеку, впрочем, так или иначе суждено пережить Суд. И каждому дается либо грандиозный микельанджеловский Суд и спрос за грехи в конце жизни, либо – сотня-две маленьких судилищ в течение жизни, за столом, покрытым сукном, возле графина с водой».

Стол связан с подвалом. В подвале молодой палач. «Огромный мужик, животное, любящее, как он сам говорит, потешиться – из тех, кому все равно, что перед ним в эту минуту: овечий зад, женский зад, мужской зад, лишь бы жертва взвизгивала, вскрикивала от боли (нет, не от униженности – такого чувства он не понимает, не знает его; именно от боли, чтоб криком кричал – это ему понятно)». И снова возврат к совку, к подвалам и времени белых халатов.

«ПАРТИЕЦ

– Друзья. Человек не может раскрыться, не захотев этого сам... А искренность его нужна не только нам, но и ему самому».

Время белых халатов – шестидесятые и семидесятые, когда подвалы ушли в прошлое, но их место заняли психбольницы. Не любишь порядки – иди полечись. «Инакомыслящий превращался в тихое животное, отчасти в ребенка; ел, пил и спрашивал о фильмах, которые изредка им показывали: «Это про войну?» – как спрашивают малоразвитые дети». Я не знаю точно, был ли у Маканина брат, залеченный в психбольнице, но, наверное, был, потому что его образ появляется не только в этом произведении автора.

И все же подвал. Хоть  он встает и абсолютно реальным, с окровавленной кафельной плиткой на полу (легко убирать), но это лишь часть огромного вечного подвала.

«Ты можешь и не знать о времени подвалов или о времени белых халатов, но в том-то и дело, что и не зная – ты знаешь. (Метафизическое давление коллективного ума как раз и питается обязательностью нашего раскрытия.)»

Подвал – это тот же стол. Он же и Суд, и спрос. «Возможно, связь расспросов и чувства вины в природе спрашиваемого человека. И чем решительнее был отменен, дискредитирован, оплеван и превращен в ничто суд небесный, тем сильнее проявляется и повсюду набирает себе силу суд земной». Да, в этом все дело. Тибетцы верят в то, что после смерти человек встретит то, что он не смог изжить, он будет говорить с тем, с кем не договорил, бояться того, чего боялся при жизни и видеть лишь то, что способен увидеть. Поэтому, когда приходит время отвечать на вопросы, древнему египтянину является бог Анубис с шакальей головой, тибетцу – многорукий и синелицый местный дух, а человеку из совка – стол, покрытый сукном с графином посередине и спрос. И даже не нужно ждать конца, суд давно идет, и он пьет тебя по каплям и говорит: повинись. «Вина твоя не только возникает сразу: вина обрушивается. Огромная, завещанная веками вина. И мучительно ищется ответ». И даже не нужно тех, кто за столом, ведь «они – это и есть я».

Тяжело, безвыходно, но легким полунамеком нарисована другая реальность, через всю повесть проходит образ человеческого сердца, сердца-бабочки:

«Вижу человеческое сердце как красную бабочку. Сидит со сложенными крыльями. Крылья дышат в неполный такт: подымаются и опадают».

И еще

«Однажды твоя бабочка вдруг забьет крыльями – и взлетит».

И еще:

«Чем более я люблю растоптанных людей, тем более замирает мой трепещущий лоскут внутри. Бабочка, которая боится вспорхнуть».

Ведь что-то Маканин этим хочет сказать, что-то важное. Не улавливаете, нет?..

Опять антиутопия со знакомыми мотивами. Опя-я-ять... Ну-ка, ну-ка, в каком году сие написано, глянем-ка на последнюю страничку ? В девяносто первом. Ага, я так и думал, что приблизительно около того.

Больно много мне попадается подобной литературы, датированной историческим рубежом Союза Советских и Российской Федерации. В которой (в смысле в литературе, а не в РФ) всё плохо, да ещё и завёрнуто в гротеск. Мол, примерно это нагрянет через большое-небольшое время. Пустынные улицы, трупы на каждом шагу, боязнь высунуть нос за дверной косяк, да ещё с телефоном-светом-водой перебои. Получается что-то вроде "демократия - это коммунизм минус электрификация всей страны". И кругом все боятся.

А мне порой начинает казаться, что часть авторов просто поддалась упадническим настроениям на фоне всех неразберихи, творившейся во время вышеупомянутого рубежа, и награфоманила сгоряча. Тем более, что материальчик-то был благодатный - всё валится на... в... к... короче, всё валится, да ещё кругом сплошная социальная ярость.

- Все боятся. Все объединились.

• Наконец-то. Против зайца. А чего они боятся-то?
• Не знают, чего бояться - вот и боятся.

  (из м/ф "Магазинчик Бо", серия "Жыл")

Ну ладно, может быть я слишком громко сказал про упаднические настроения. Тем более что Маканина как писателя ценю и уважаю. Но вот что-то перегнул он в своей повести, перегнул. И даже тонко пойманные им особенности социальной ярости что-то не сильно поднимают эту повесть в моих глазах.

В общем, мрачновато было читать про время, когда Homos homini lupus est. Но что делать - в мире, который представил нам Маканин жизненная логика проста:

Раньше в этом рассказе обращали на себя внимание вероятные намеки на возможное нетрадиционное чувство (или влечение) героев, но теперь я понимаю, что какими бы они не были - эти чувства - это совершенно несущественно. Если убрать намеки из рассказа, то смысл рассказа не изменится. После прочтения рассказа в голове ворох печальных мыслей и вопросов.
Кто у кого (или у чего) пленный? - У гор? У стереотипов? У профессии? Русские солдаты у чеченских боевиков или наоборот?
Гораздо важнее вопрос "зачем мы в друг друга стреляем?"
Простой русский солдат говорит простому чеченскому солдату - пленному боевику:"Я такой же человек, как ты. А ты такой же, как я. Зачем воевать?"
" ... и чего мы друг в дружку стреляем?" - спрашивает полковника Гурова его старинный знакомый Алибеков. Вопрос похож на солдатский, но у военачальников есть другой уровень понимания вопроса. Не просто дружить, а дружить против кого-то.
Потому что старики - уважаемые и умные люди - говорят, что "поход на Европу пора делать. Пора опять идти туда. Время от времени ходить в Европу надо.
Старики говорят, что сразу у нас мир станет. И жизнь как жизнь станет..."
Человек в рассказе - это инструмент войны: ее товар, валюта, орудие и оружие. Изменилось время, война в рассказе названа вялой и дурной, но полковник Гуров не сомневается в ее необходимости и верит, что сможет приспособиться к новым временам. А простые солдаты неспешно и без рвения выполняют привычную работу.
В самом начале рассказа есть цитата из Достоевского. "Красота спасет мир"
Но красота в рассказе сама по себе, а человек сам по себе. Лишь временами привлекает внимание героя красота природы. Автор настаивает, что красота "постоянна в своей попытке спасти". Красота намекает, предостерегает, но на своем - непонятном героям рассказа - языке.
И уже который век длится война. Ни красота природы, ни внешняя красота человека - как части природы - не может ее остановить. О красоте души человека, который бы мог спасти, в рассказе нет размышлений, но так ужасны мысли и дела героев рассказа, что, наверное, и не нужны специальные размышления об этом.

Ещё одно сильнейшее произведение у Маканина.
Разнообразные суды и копание в чужой жизни- неотъемлемая черта жизни в Союзе. Разбор какого-то ( неважно) поступка, дружеская помощь товарищей, беседа- а на самом деле судилище и тотальный контроль, желание влезть в душу и потоптаться в ней, разобрать всю жизнь на части и осудить. Это давняя традиция- ещё с 20х: комсомольские собрания, партсобрания, признание своих ошибок перед лицом коллектива, всеобщее обсуждение... Потом это пришло и в школы: обсуждения перед классом, пионерские разбирательства, неудобные вопросы в лицо... Под видом заботы и помощи коллектива- желание унизить, вытащить наружу все личное, да ещё и обсудить прилюдно. Собрания жильцов, товарищеские суды... Главное- не высовываться, не ссориться с кем не надо, иначе- постоянный прессинг и проблемы. Все это очень разлагает морально, будит в людях все худшее.
Маканин пишет хлестко и даже страшно: роли в группе судящих распределены- социально яростный тип, старый волк, молодой наглый волк, спокойная с виду женщина для равновесия и т.д. Они знают свое дело: начинают с невинных вопросов, дальше все более неудобные вопросы, а дальше начинается настоящая травля, "гон"; женщины не уходят отсюда без настоящих слез и истерики, мужчины дрожащими руками заваривают валерианку. Эти люди решают многое: карьера, жилищные вопросы , семья- все у них под контролем, без их решений и справок никуда.
Автор вспоминает и другие суды- психиатрические комиссии 70х; эта тема уже затронута в "Андеграунде": не в меру дерзкие студенты, любящие пошутить, уж не говоря о настоящих инакомыслящих, по воле комиссии оказываются в психушке, а там очень быстро превращаются в слабоумных, фактически, а многие и умирают.
Этот стол с сукном и графином посередине- вечный отвратительный символ тотального контроля и травли.

"Человека ловила огромная рука. Человек этот, слесарь Коля Шуваев, работал в заводской мастерской – скромный слесарек, обычный, не выпивающий часто".

Так загадочно начинается повесть Владимира Маканина.
Мистическая повесть демонстрирует состояние и чувства человека маленького, незаметного, за которым охотится жестокая и властная Сила, либо в виде огромной Руки, либо как неожиданные повороты личной Судьбы.

Человек изо всех сил пытается противостоять жестокой Судьбе, отстаивая свое право на жизненный выбор, но оказывается в положении Гулливера, попавшего в страну великанов, ожидающего со страхом, что его в любую минуту могут безжалостно раздавить.

Талантливо написанная повесть напоминает произведения Гоголя петербургского периода, сочинения Гофмана, Булгакова, живопись Дали.

И неважно ты один, или во главе отряда, всегда помни брат - ад где-то рядом...

Лучшего в российской литературе я пока не читал; не знаю почему...
Возможно потому что герой - это наше отражение, порой раздавленное внутреннее Я, когда в Вашу душу лезет Контроль, стремящийся подавить все индивидуальное.
Возможно потому что полотно рассказа сплетено из тонких нитей, каждая из которой как нить Ариадны ведет к своей мысли.
Возможно потому, что похоже на Кафку, атмосферой, внутренним нервом, напряжением.
Это прекрасная повесть, она всегда будет злободневна, как в советскую Эпоху, так и в современных реалиях - до тех пор, пока будет существовать диктатура Ощественного Мнения (Мнение Масс).
Миры Оруэлла и Замятина не фантастичны, они фантастически близко.
Они рядом. Они начинаются со стола чиновника, следователя, начальника.
Истина где-то рядом
Букер 93

Романчик командировочного инженера и горничной, ухаживающей в своей основной жизни за коровами, столкнул её отношение к животному, как к части руки, омывающей вымя после дойки, с его замерами хронометров узла в скотобойне. “Мой – только узел, мысли, а убийцы – они”, но оторваться уже невозможно. Очаг живодёрства привлекает боль и зверство, продуцируя их. Страшная экзекуция засасывает, не отпускает, как город Зеро. И жгут попавшие в кровавые сети костры, наблюдая в них иллюзию надежды на исход, на жизнь.

Герой здесь есть, но герой ли это? В течение повествования мы видим человека, который каждый раз приходит к одному и тому же, видит цикличность бытия, но ничего не предпринимает. Он присутствует и большей частью наблюдает. В определённых моментах человек ощущает дискомфорт от задаваемых вопросов, никогда не получает удовольствия от заседаний, но идти некуда. В любом случае приходится возвращаться к некому абстрактному Столу вновь и вновь. И рассматривать других персонажей сквозь стекло графина. И основной персонаж, и противостоящие - обезличены. Неважно, как они действительно выглядят, как их зовут, имеют ли проблемы в жизни. Эти составы набираются за любым Столом и занимают свою нишу. Общее лишь - точка соприкосновения в социуме, которую Стол и символизирует. ИНТЕЛЛИГЕНТ ли, СТАРИК ли, все зовутся лишь словами, характерными для соответствующего типажа. Грубо говоря, каждый играет свою роль в обществе и не выходит за пределы своей маски.