Тарас Бульба

-- Что, кошевой, пора бы погулять запорожцам?
-- Негде погулять, -- отвечал кошевой, вынувши изо рта маленькую трубку и сплюнув на сторону.
-- Как негде? Можно пойти на Турещину или на Татарву.
-- Не можно ни в Турещину, ни в Татарву, -- отвечал кошевой, взявши опять хладнокровно в рот свою трубку.
-- Как не можно?
-- Так. Мы обещали султану мир.
-- Да ведь он бусурмен: и бог и Святое писание велит бить бусурменов.
-- Не имеем права. Если б не клялись еще нашею верою, то, может быть, и можно было бы; а теперь нет, не можно.
-- Как не можно? Как же ты говоришь: не имеем права? Вот у меня два сына, оба молодые люди. Еще ни разу ни тот, ни другой не был на войне, а ты говоришь -- не имеем права; а ты говоришь -- не нужно идти запорожцам.

Это было мертвое тело женщины, по-видимому, жидовки. Казалось, она была еще молода, хотя в искаженных, изможденных чертах ее нельзя было того видеть. На голове ее был красный шелковый платок; жемчуги или бусы в два ряда украшали ее наушники; две-три длинные, все в завитках, кудри выпадали из-под них на ее высохшую шею с натянувшимися жилами. Возле нее лежал ребенок, судорожно схвативший рукою за тощую грудь ее и скрутивший ее соими пальцами от невольной злости, не нашед в ней молока; он уже не плакал и не кричал, и только по тихо опускавшемуся и подымавшемуся животу его можно было думать, что он еще не умер или, по крайней мере, еще только готовится испустить последнее дыханье.