Цитаты из книги Темы и вариации

Трещал мороз, деревья вязли в кружке Пунцовой стужи, пьяной, как крюшон, Скрипучий сумрак раскупал игрушки И плыл в ветвях, от дола отрешен.

Посеребренных ног роскошный шорох Пугал в полете сизых голубей, Волокся в дыме и висел во взорах Воздушным лесом елочных цепей.

И солнца диск, едва проспавшись, сразу Бросался к жженке и, круша сервиз, Растягивался тут же возле вазы, Нарезавшись до положенья риз.

Мы рано, может статься, углубимся В неисследимый смысл добра и зла. Но суть не в том. У жизни есть любимцы. Мне кажется, мы не из их числа.

"Маяковского стали вводить принудительно, как картофель при Екатерине. Это было его второй смертью. В ней он неповинен".

Ты одинок. И вновь беда стучится. Ушедшими оставлен протокол, Что ты и жизнь - старинные вещицы, А одинокость - это рококо.

Тогда ты в крик. Я вам не шут! Насилье! Я жил, как вы. Но отзыв предрешён: История не в том, что мы носили, А в том, как нас пускали нагишом.

И неизвестность, точно людоед, Окинула глазами сцену эту.

Действительность, как выспавшийся зверь, Потягиваясь, поднялась спросонок.

Природа ж - ненадёжный элемент. Её вовек оседло не поселишь. Она всем телом алчет перемен И вся цветёт из дружной жажды зрелищ.

Всё это постигаешь у застав, Где с фонарями в выкаченном чреве За зданья задевают поезда И рельсами беременны деревья;

Терять в жизни более необходимо, чем приобретать.

(о Л. Н. Толстом)
Вспаханная и отдыхающая земля мелькала в окнах вагона и не знала, что где-то рядом, совсем неподалёку, умер её последний богатырь, который  по родвидости мог быть её царём, а по искушности ума избалованного  всеми тонкостями мира,  баловнем всем баловникам и барином всем барам и который, однако, из любви к ней и совестливости перед ней ходил за сохой и одевался подпоясывался по мужицки.

Учуяв нюхом эту москатиль, Голодный город вышел из берлоги, Мотнул хвостом, зевнул и раскатил Тележный гул семи холмов отлогих.

Тоска убийств, насилий и бессудств Ударила песком по рту фортуны И сжала крик, теснившийся из уст Красноречивой некогда вертуньи.

О город, город, жалкий скопидом, Что ты собрал на льне и керосине?

Что перенял ты от былых господ? Большой ли капитал тобою нажит? Бегущий к паровозу небосвод Содержит всё, что сказано и скажут.

Ты каторгой купил себе уют И путаешься в собственных расчётах, А по предместьям это сознают И в пригородах вечно ждут чего-то.

Мы влюбимся, тогда конец работе, И дни пойдут по гулкой мостовой Скакать через колёсные ободья И колотиться об земь головой.

Но я не засиделся на мели. Нашёлся друг отзывчивый и рьяный. Меня без отлагательств привлекли К подбору иностранной лениньяны.

Задача состояла в ловле фраз О Ленине. Вниманье не дремало. Вылавливая их, как водолаз, Я по журналам понырял немало.

Мандат предоставлял большой простор. Пуская в дело разрезальный ножик, Я каждый день форсировал Босфор Малодоступных публике обложек.

Привыкши выковыривать изюм Певучестей из жизни сладкой сайки, Я раз оставить должен был стезю Объевшегося рифмами всезнайки.

Было как-то естественно, что Толстой успокоился, упокоился у дороги, как странник, близ проездных путей тогдашней России, по которым продолжали пролетать и круговращаться его герои и героини и смотрели в вагонные окна на ничтожную мимолежащую станцию, не зная, что глаза, которые всю жизнь на них смотрели, и обняли их взором, и увековечили, навсегда на ней закрылись.

За вычетом предсмертного и бессмертного документа «Во весь голос», позднейший Маяковский, начиная с «Мистерии-буфф», недоступен мне. До меня не доходят эти неуклюже зарифмованные прописи, эта изощренная бессодержательность, эти общие места и избитые истины, изложенные так искусственно, запутанно и неостроумно. Это, на мой взгляд, Маяковский никакой, несуществующий. И удивительно, что никакой Маяковский стал считаться революционным.

И над линией всех гор и горизонтов голова идущего рядом со мной улыбающегося поэта, и светлые признаки его непомерного дара, и тень грусти и судьбы на его улыбке и лице. И если я еще раз прощусь с ним теперь на этих страницах, пусть будет это в его лице прощанием со всеми остальными воспоминаниями.

О Тициане Табидзе Плывут облака, и в один ряд с ними в отдалении строятся горы. И с ними сливается плотная и приземистая фигура улыбающегося поэта. У него немного подрагивающая походка. Он трясется всем телом, когда смеется. Вот он поднялся, стал боком к столу и постучал ножом о бокал, чтобы произнести речь. От привычки поднимать одно плечо выше другого он кажется немного кособоким.