Заметки дилетанта 2
Не верь себе Безысходность, вытекающая из бессмысленности поэтического творчества, выносящего на суд равнодушной толпы открытый в душе поэта "неведомый и девственный родник,/Простых и сладких звуков полный":
Взгляни: перед тобой играючи идет Толпа дорогою привычной; На лицах праздничных чуть виден след забот, Слезы не встретишь неприличной. А между тем из них едва ли есть один, Тяжелой пыткой не измятый, До преждевременных добравшийся морщин Без преступленья иль утраты!.. Поверь: для них смешон твой плач и твой укор, С своим напевом заученным, Как разрумяненный трагический актер, Махающий мечом картонным…
Но обратите внимание на второе четверостишье фрагмента - у каждого в этой толпе есть своя внутренняя задавленная боль и только стадное чувство подчиненности общепринятым законам поведения определяет их отношение к словам поэта.
В контексте этого стихотворения и гибель Трех пальм - гибель поэта, чьи "высокие стремления", возможно даже и им самим не очень ясно понимаемые, оказываются невостребованными людьми, озабоченными решениями сиюминутных вопросов.
Есть речи - значенье... Обычная "любовная лирика". И вдруг:
Из пламя и света Рождённое слово
По мнению первого редактора - вопреки грамматике, но хорошо, что, попытавшись поправить фрагмент и не удовлетворившись тем, что получалось, автор велел "печатать как есть"!
Горные вершины Спят во тьме ночной; Тихие долины Полны свежей мглой; Не пылит дорога, Не дрожат листы… Подожди немного, Отдохнешь и ты. «Папа! — сказал я, когда последний отзвук его голоса тихо замер над прекрасной рекой Истрой. — Это хорошая песня, но ведь это же не солдатская. Он нахмурился: — Как не солдатская? Ну, вот: это горы. Сумерки. Идёт отряд. Он устал, идти трудно. За плечами выкладка шестьдесят фунтов… винтовка, патроны. А на перевале белые. «Погодите, — говорит командир, — ещё немного, дойдём, собьём… тогда и отдохнём… Кто до утра, а кто и навеки…» Как не солдатская? Очень даже солдатская!». Эти стихи Лермонтова с детства соединились с "Судьбой барабанщика"
Валерик В форме письма офицера, участвующего в боевых действиях, обращенного к любимой когда-то (но вряд ли любившей его) женщине. Начало - из лучших лирических лермонтовских строк:
Я к вам пишу случайно; право Не знаю как и для чего. Я потерял уж это право. И что скажу вам? — ничего! Что помню вас? — но, Боже правый, Вы это знаете давно; И вам, конечно, все равно. ... Безумно ждать любви заочной? В наш век все чувства лишь на срок; Но я вас помню — да и точно, Я вас никак забыть не мог!
Выбор адресата, возможно, случаен. Просто НУЖНО с кем-то далеким от войны после боя поговорить. Особенно, если это первый твой большой бой. Не "безделка" удалой сшибки казаков с горцами, в которой "забавы много, толку мало". Война без прикрас. Умирающий офицер с двумя пулевыми отверстиями в груди, из которых едва сочится кровь. ДВА ЧАСА рукопашного боя.
Резались жестоко Как звери, молча, с грудью грудь, Ручей телами запрудили. Хотел воды я зачерпнуть… (И зной и битва утомили Меня), но мутная волна Была тепла, была красна.
Это - правда о войне. Здесь нет возвышенной гордости "Бородина". "Севастопольские рассказы" будут потом. А еще через сто лет так (только еще жестче и страшнее) будут писать наши поэты, прошедшие Великую Отечественную.
Родина
Люблю дымок спаленной жнивы, В степи ночующий обоз И на холме средь желтой нивы Чету белеющих берез.
И снова вспомнилось, написанное через столетие:
Но в час, когда последняя граната Уже занесена в твоей руке И в краткий миг припомнить разом надо Все, что у нас осталось вдалеке, Ты вспоминаешь не страну большую, Какую ты изъездил и узнал, Ты вспоминаешь родину — такую, Какой ее ты в детстве увидал. ... Да, можно выжить в зной, в грозу, в морозы, Да, можно голодать и холодать, Идти на смерть… Но эти три березы При жизни никому нельзя отдать.
А вот написанное в шестнадцать почти афористичное:
великое земное Различно с мыслями людей. Сверши с успехом дело злое — Велик; не удалось — злодей;
Читая юношеские стихи, поражаешься - как в столь раннем возрасте нести в душе столько разочарований, обид и желания скрыть от людей СВОЕ, чтобы не испытать боли новых обид. Солнце осени (1831)
Есть что-то схожее в прощальном взгляде Великого светила с тайной грустью Обманутой любви; не холодней Оно само собою, но природа И всё, что может чувствовать и видеть, Не могут быть согреты им; так точно И сердце: в нем всё жив огонь, но люди Его понять однажды не умели, И он в глазах блеснуть не должен вновь И до ланит он вечно не коснется. Зачем вторично сердцу подвергать Себя насмешкам и словам сомненья?
16 понравилось
