Трагические поэмы

А этим ужасам не хочет верить взор, Подобное наш дух отверг с давнишних пор, Но злодеяньям сим мы были очевидцы, Где мать уже не мать — подобие волчицы В осадах тягостных, которым нет конца,

С любовью, с жалостью прощаются сердца. Берет из зыбки мать младенца и некстати Срывает пелены с несчастного дитяти Рукой безжалостной, не знающей препон, Дабы скорей попрать природу и закон.

Достойна жалости терзаемая гладом, Без сожаленья рвет все узы с малым чадом, Благоутробную к невинному любовь, Плоть чрева своего, его живую кровь, И сердце теплое и чувства человечьи,

Все нити порваны, и все в противоречье. Младенец ждет груди, взыскуя молока, С надеждою следит, как движется рука, Тугих свивальников разматывая ткани, И улыбается, голодный, этой длани.

Но длань, недавняя дарительница благ, Теперь не жизнь сулит, а смерть несет, как враг, Которому претит убийство, но и гладу Не просто дать отпор, поскольку нет с ним сладу. Так в сердце матери то жалость верх берет,

То власти голода, увы, настал черед, И, к лону тощему младенца прижимая, С ним говорит не мать, а плоть едва живая: «Вернись в мое нутро, несчастный мой малыш, За молоко мое ты кровь мне возвратишь,

Противу естества она в утробе канет, И чрево матери твоей могилой станет». С дрожащею рукой никак не сладит мать, Поднять не в силах нож, дабы ягня заклать, Лишь давит пальцами на шее пульс с опаской,

И гулит сосунок, сочтя такое лаской, Но холодеет кровь при мысли о ноже, И дважды из руки он выпадал уже. В душе смятение, и все в глазах двоится, И оттесняет мать голодная волчица,

И дышит пламенем отверстый бледный рот, Здесь речь не о губах, зубам настал черед, Увы, не лобызать, терзать привычны зубы. Мы видим их следы: прокусы эти грубы, Из них струится кровь, уходит прочь душа.

Нам слышится не смех, а крики малыша, С последним выдохом он видит, как в кошмаре, Не материнский взгляд — глаза голодной твари.