Моя жизнь

Книгу Райха стоило прочитать хотя бы потому, что он – наша путеводная звезда. Все мы здесь доморощенные критики, он же – суперпрофи, ведущий немецкий литературный критик на протяжении десятилетий. Я прочитала бы его ещё раньше, если бы знала, что Райх мечтал быть критиком с детства. Лично я не знаю ни одного человека, хотевшего бы чего-то подобного: обычно критиками становятся по стечению обстоятельств. Если же серьёзно, то книгу я выбрала почти случайно. Летела в нежно любимый Берлин, и хотелось какого-то нон-фикшна, связанного с Германией. Причём не путеводителей, а вот именно мемуаров человека умного, наблюдательного, хорошо пишущего, знающего страну изнутри. Райх тут подходит как нельзя лучше: детство в Берлине, возвращение в страну в зрелом возрасте, да ещё блестящее знание немецкой литературы (которую я знаю отнюдь не блестяще, но стараюсь восполнить пробел). Посвятив когда-то много времени истории Варшавского гетто, я зарекалась «больше никогда», потому что по ночам реально мучили кошмары. Однако из песни слов не выкинешь – не пропускать же кусок книги. К слову, главы, посвященные жизни в гетто и счастливому, почти невероятному спасению, у Райха одни из самых сильных. Можно было бы написать «пронзительных», но таковые они только по сути, не по форме. Пишет Райх сдержанно, без всякой аффектации, без нагнетания страстей и заламывания рук. Метко, временами иронично, достаточно подробно, но без лишних утомительных деталей. Не скрывает ни наличия любовниц, ни обид, нанесённых коллегами по цеху. Сведения эти не шокируют и не вызывают чувства неловкости, а всё благодаря точной интонации – «что было, то было, без прикрас и хваставства». И ещё одно важное свойство рассказчика – он умеет быть благодарным. Опять же без славословий и патоки. Лично мне было очень приятно, что любимые мной Генрих Бёлль и Зигфрид Ленц оказались добрыми порядочными людьми. В их книгах это очень чувствуется, а соответствие написанного и прожитого кажется мне принципиально важным.

Тот, кто пишет о других людях, не может в то же время не писать и о себе самом. Это, без сомнений, — и более того, особенно, — касается критика, который, высказываясь о других критиках, практически всегда дает понять, чего он ожидает и требует от своего цеха, а тем самым и от самого себя. Марсель Райх-Раницкий. Моя жизнь

"Моя жизнь" - автобиография одного из сильнейших и влиятельнейших критиков второй половины XX века.

Судьба у автора непростая. Чтобы более полно понять все испытания, выпавшие на долю Райх-Раницкого, приведу небольшой разговор, с которого книга начинается:

Этот молодой человек крепкого сложения, уверенный в себе и отличавшийся некоторой строптивостью, вовлек меня в разговор. Мы перекинулись парой слов, как вдруг он озадачил меня простым вопросом. С тех пор как я снова жил в Германии, никто не задавал мне этот вопрос так прямо и бесцеремонно. А он, Гюнтер Грасс из Данцига, хотел узнать от меня именно это: «Так кто же вы — поляк, немец или кто?» Слова «или кто», несомненно, указывали на некую третью возможность. Я быстро ответил: «Я наполовину поляк, наполовину немец и на все сто процентов еврей». Грасс казался ошеломленным, но он был явно доволен, едва ли не восхищен, сказав: «Ни слова больше, вы можете только испортить эту великолепную остроту».

Как еврей, автор прошел все круги ада - от юношества в Варшавском гетто, страха попасть в газовую камеру, побега, голода и затаивания у пары польских немцев. Затем запрет печати в Польше в сталинские времена, оттепель, побег в ФРГ и новая волна антисемитизма в 80-е гг уже в Германии (начало которой положил Фассбиндер с пьесой "Мусор, город и смерть" и продолжил историк Эрнст Нольте).

Как критика, Марселя Райх-Раницкого и уважали и недолюбливали одновременно из-за его жесткого подхода к оценкам творчества многих авторов (правда, бывали редкие случаи, когда автор решал соблюсти такт и промолчать, как, например, со стихотворением Бахман на заседании "Группы 47"). Автобиография изобилует краткими, но яркими портретами немецкоязычных писателей XX века: Генриха Белля, Зигфрида Ленца, Гюнтера Грасса, Томаса Бернхарда, Макса Фриша, Ингеборг Бахман, Вальтера Йенса, Элиаса Канетти, семьи Маннов, и многих других.

У Марселя Райх-Раницкиго было три больших любви: его жена Тося, с которой он сблизился в Варшавском гетто, немецкая литература и театр. К ним автор и возвращается постоянно на протяжении всей своей литературной автобиографии.

Довольно интересна концовка. Начав с детства, плавно перешедшего в юность в Варшавском гетто и первую сильную любовь, закончил автор любовью последней и опять же новой волной антисемитизма.

Пожалуй, самая полезная глава для нашей российской общественности - "Иохаим Фест, Мартин Вальзер и «Конец времени запрета»". В ней же Райх-Раницкий нашел самые точные слова, которые не следовало бы забывать и нам:

В патриотизме как таковом еще нет ничего отрицательного, и тем не менее он часто вызывает у меня недоверие. Ведь только один шаг отделяет его от национализма и, в свою очередь, всего лишь один шаг между национализмом и шовинизмом. Мне нравятся слова Ницше о том, что народы нельзя ни любить, ни ненавидеть.

Не знаю, уж какой там из Райх-Раницкого критик, а вот читать про его жизнь было интересно. Книга производит большое впечатление - как и жизнь автора, как и весь двадцатый век, если уж не мелочиться.

Однако чем глубже автор закапывался в свои впечатления и ощущения от виденных спектаклей и читанных книг, тем больше это наскучивало, становясь монотонным перечислением актеров, драматургов, режиссеров и писателей, девять десятых которых не говорили мне ровным ничего. Как и любая профессиональная рецензия, которая больше говорит о рецензенте, нежели о рецензируемом, это было похоже на понты и хвастовство - вот, мол, что я видел, знаю и могу оценить (подразумевая, что читатель, конечно, не может, ибо ничего этого не видел, и зачастую не читал). Написано со вкусом и убедительностью, но ведь все равно понты. Как разговор, где кто-то сыпет именами известных и полуизвестных, а ты даже не знаешь, что ответить и просто киваешь, натянуто улыбаясь. С другой стороны, как мне кажется, из этой книги можно получить более четкое и осязаемое впечатление о немецкой культуре двадцатого века, чем из толстой монографии или специализированного учебника.

Несколько раздражало постоянное перепрыгивание во времени: различные временные отрезки у Райха связаны и переплетены настолько тесно, что кажется, происходят одновременно. Конечно, это дает перспективу и глубину, к тому же это книга - не столько мемуары, сколько рассуждения по поводу прошлого - своего, страны; автор не перечисляет события из своей жизни в хронологическом порядке, а скорее обдумывает и оценивает их, словно дает интервью и отвечает невидимому собеседнику. Жизнь как повод поговорить о культуре.

К сожалению, в какой-тот момент воспоминания начинают составляться не из событий, а из отдельных людей. Вторая половина книги вообще больше напоминает обзор немецкой литературы (что-то вроде "100 известных немецких писателей"), нежели мемуары; книга фактически разваливается и становится отрывочной и разрозненной, плавность и непрерывность первой части (до бегства в ФРГ) пропадают.

Другой основной темой книги помимо культуры является еврейская жизнь до, во время и после нацистского режима, который автор всегда ставит в кавычки - "Drittes Reich". Берлинские евреи, расовые законы, Варшавское гетто. Впрочем, после бегства на Запад эта тема почти полностью исчезает из воспоминаний, всплывая лишь эпизодически.

Познавательная книга, я узнал действительно много нового, и изрядно скорректировал уже имеющееся знание о двадцатом веке. При всем при том, однако, складывается впечатление, что автор немало умалчивает или пропускает - война в Советском Союзе, например, появляется в мемуарах только в 44 году, когда до подвала прятавшего его всю войну польского слесаря докатывается линия фронта. Вообще из-за склонности Райха группировать информацию по темам, а не по времени, все время кажется, что что-то не договаривает.

Колме того, раздражает довольно смешная и мелочная привычка автора упоминать неприятные мелочи у встречавшихся ему знаменитостей, типа: это был известный писатель, и он был велик и ужасен, его романы гениальны, а еще он носил дырявые носки. Какая-то странная попытка самоутвердиться, и ладно пару раз, так ведь нет: Лец, Брехт, Грасс - все попадают под это насмешливое подмигивание, а то, как семья Маннов, и под перетряхивание грязного белья; чем больше читаешь, тем труднее понять, зачем Райх это делает.

Во многом этой книгой, как мне кажется, Райх пытается понять сам и объяснить читателю, почему он хотел стать критиком, почему стал им, что это такое вообще - критика и что такое быть критиком. Получилось ли у него это? Не знаю. Пишет он хорошо, но даже из его жизни заметно, что его критическая деятельность похожа на сферический идеал в вакууме.