Воскресение. Повести. Рассказы

Помните знаменитую сцену из фильма «Матрица», где Морфеус предлагает Нео таблетки: синюю, чтобы все забыть или красную, чтобы все узнать. – Ты здесь, потому что ты все время ощущал, что мир не в порядке, – говорит Морфеус. – Эта мысль, как заноза, в мозгу. Она сводит с ума. Правда? Нео кивает. – Ты ведь понимаешь, о чем я говорю? – спрашивает Морфеус. – Матрица? – говорит Нео. – Правильно. Ты ощущаешь матрицу везде. Целый мир, надвинутый на глаза, чтобы спрятать правду. – Какую правду? – Что ты просто раб, Нео. Как и все, ты с рождения – в цепях. В темнице разума. Невозможно объяснить, что такое матрица. Ты должен увидеть это сам.

А теперь представьте, что в кресле Морфеуса сидит Лев Николаевич Толстой, а напортив него – Нехлюдов. «Примешь синюю таблетку, и все останется, как прежде. Примешь красную таблетку – войдешь в страну чудес», – говорит Толстой. А точнее, – в страшный мир, в Россию, с которой сняли красивое платье, а под ним не оказалось кожи. Только голое кровоточащее тело и абсолютное страдание.

Мысль о «Матрице» пришла мне в голову, потому что перерождение главного героя в романе произошло уж слишком стремительно. За день до перелома он жил обычной жизнью праздного аристократа с деньжатами, любовницей и богатой невестой, как вдруг – оказался готов раздать все богатство и с котомкой отправиться в Сибирь, приносить себя в жертву. Русские писатели на такое превращение всегда тратили 500-600 страниц. А тут – одна секунда. Будто Нехлюдов и правда закатил красную таблетку, и пелена спала. Матрица российской жизни конца XIX века рассыпалась на пиксели.

Что мы живем неправильно, и социальная действительность наша устроена неправильно, Лев Толстой понял за десять лет до начала написания романа «Воскресение». Понял, что архитекторы этого мира, люди жадные, властолюбивые и порочные, пытаются аттестовать эту действительность как единственно возможную. И это лишь полбеды. Страшнее, что множество людей подобная ситуация устраивает, потому что легализует их жадность, властолюбие и пороки, признавая нормой. И все сосредоточено молчат, как в той сказке про голого короля. Толстому хотелось кричать, что король голый. И Толстой кричал. В 1882 году он написал «Исповедь», а в 1884 году – богословскую работу «В чем моя вера?» И еще тысячу страниц толкований Евангелия, критики догматического богословия и тому подобного. Он разработал свое учение до мелочей. Но докричаться не удавалось. Признаюсь, до меня – тоже. Я читал его богословские тексты. Головой понимал, что он пишет правильные вещи. Что Христос 2000 лет назад оставил людям заповеди: не противься злу, подставь другую щеку, просящему дай, возлюби врага. В них была великая логика. Но за все прошедшее время его заповеди никто не соблюдал. Вообще – ни разу! Может быть, только пара святых и блаженных. А весь «христианский мир» делал противоположное заповедям, прикрывая любое свое преступление именем Христа. Потому что все, что нас окружает, с точки зрения Толстого, – спокойствие, безопасность наша и семьи, наша собственность… все построено на законе, отвергнутом Христом, на законе: «зуб за зуб».

По Толстому, мы живем в матрице. Культура, история, воспитание и образование, все это служит прочными опорами матрицы. Мы действуем как людоеды, как откровенные преступники, но никто этого упорно не замечает. Потому что так принято. Принято иметь людей в рабстве и отбирать у них деньги, принято получать награды и уважение за то, что убиваешь людей. Принято осуждать других и запирать их в клетки. Принято уважать богатых и унижать бедных. Из старых социальных норм, из слов «так принято» сделаны решетки в темнице разума. Толстой выпускает Нехлюдова на свободу. И отправляет своего героя по России, с которой сорван покров. По России, увиденной отстраненным взглядом, ребенком, который еще не пошел на миллион компромиссов с совестью, инопланетянином, который не знает, как «принято» жить на этой планете. Мы видим суд, нищую деревню, тучный город, кабинеты чиновников и гостиные аристократов, бесконечные камеры уголовников. Все показано глазами инопланетянина. И выглядит это настолько бесчеловечно, абсурдно и дико, что, кажется, эту планету уже не спасти.

Знаете, бывает, что просыпаешься с чувством, что сделал что-то гадкое. Хотя, ничего не сделал. Это чувство нужно назвать синдромом Толстого. После прочтения «Воскресения» у меня появился такой синдром. Впервые отчетливо. Например, был я на вечеринке, веселился, знакомился с новыми людьми. Все, как всегда. А утром сделалось гадкое чувство. Наверное, потому что я пытался всем понравиться. Рисовался. Ведь если в нашем прекрасном обществе не принято чего-то стыдиться, это не значит, что тебе нечего стыдиться.

Во время чтения роман мне не нравился. Мне казалось, он недостаточно занимательный, что Толстой, как все старые морализаторы, вдалбливает свои душеспасительные идеи, не заботясь, чтобы читателю было интересно. Но к концу романа я понял, что он работает. Да-да! «В чем моя вера?» не работает. А «Воскресение» работает. Я начал меняться. Сознание мое, наверное, все-таки осталось прежним. Я не готов еще раздать деньги бедным и пешком уйти в Сибирь. Но «толстовский синдром», спасибо, маэстро, я получил. И «толстовскую прививку» ко всем лже-святыням и лже-величиям. Ведь существующие социальные институты, посты и «кресла» далеко не священны. А социальная жизнь с ее сомнительными законами и условностями не есть подлинная, настоящая жизнь. Особенно когда она не отвечает самым простым нормам человеческой морали.

Сегодня просто грех не вспомнить Льва Николаевича Толстого, много-много лет назад, если быть абсолютно точным, то прошло 192 года с того дня, как в Ясной Поляне в семье графской ветви дворянского рода Толстых родился будущий писатель-романист мирового уровня. И, хотя весь мир чтит его как автора великих романов, малая проза у него тоже представляет немалый интерес (прошу прощения за каламбур).

Иногда мне кажется, что повесть "Утро помещика" является ключевой во всем творчестве Льва Николаевича. В ней сконцентрировались все начала той философии, проводником которой писатель будет в течение всей своей жизни. И хотя в повести довольно критично представлен главный герой, прообразом которого является сам автор, критикуется он не за свои устремления, а, скорее, за неумелую их реализацию и излишний романтизм.

Известно, что повесть имеет целый ряд автобиографических черт, так сам автор, как и главный герой, не окончив университет и разочаровавшись в свете, уезжает в деревню, а именно - в Ясную Поляну. Он также был полон идеалистических намерений посвятить себя просвещению народа, желая принести в жизнь крестьян счастье и благополучие, он ехал "служить мужику". На свое подвижничество он смотрел как на подвиг и самоотречение, рассуждая: «Любовь и добро есть истина и счастье».

Толстой полюбил фамилию Нехлюдов, сделав персонажей её носящих главными героями одного рассказа, двух повестей, в том числе и этой, и одного романа - "Воскресение". И во всех этих образах прослеживается некая преемственность, а Максим Горький считали, что Лёвин в "Анне Карениной" и Оленин в "Казаках", это тот же нехлюдовский образ. И каждый из полноценных Нехлюдовых и "горьковской" пары на него похожих, носит в себе автобиографические черты самого писателя.

Так что, то крушение иллюзий, которое в рассказе переживает Нехлюдов, скорее всего, досконально описывает внутреннее состояние самого Толстого в этот период. 700 крепостных крестьян не приняли его любовь и жертвенность, не понимая, что своими нововведениями он пытается принести им добро, они просто не поверили благополучному барчуку, приехавшему в деревню играть в благодетеля. Им не были нужны ни школы, ни больницы, которые он собирался им построить, и уж, тем более, не понимали они зачем нужны сберегательные кассы, а изобретенную барином механическую молотилку просто подняли на смех.

Есть в юном Нехлюдове и черты гоголевского Манилова и сервантовского Дон-Кихота, он как первый предается сладким мечтам об идиллическом будущем, и, как второй, не желает видеть не устраивающие его элементы действительности. Прожектерство молодого барина не было подкреплено ни знанием жизни народа, ни сведениями по сельскому хозяйству, крестьяне это очень остро почувствовали и, с присущей простому народу мудростью, распознали, что за внешним желанием творить добро стоит обычный эгоизм. Таким образом, всё, что Нехлюдов пытается делать для крестьян на самом деле он делает для себя, мечтая наслаждаться благодарностью облагодетельствованных селян.

Не стоит забывать и о том, что порыв благородства настигает Нехлюдова на самом излете крепостнического века, за несколько лет до отмены крепостного права, и в эту пору стоило задумываться не о реформах крепостнического хозяйства, а формах существования свободного крестьянства. Недаром критик Писарев будет упрекать героя повести в попытке вливать новое вино в старые меха.

И все же, несмотря на локальную неудачу, Нехлюдов не теряет надежды соединиться с народом, стать плотью от плоти его, о чем ярко свидетельствует завершающий рассказ сон, в котором герой осознает себя ямщиком Илюшкой, молодым и здоровым детиной, которого ждет счастливое будущее. К этому слиянию с народом будет всю жизнь стремиться и граф Толстой, особенно, когда будет сам пахать и ходить босиком, да и "в народ" он соберется по той же причине, так что юношеская мечта не отступится от него, сопровождая до преклонной старости.

А образом будущего народного счастья, в которое верил писатель, становится сон во сне, когда Нехлюдов во сне видит сон, который снится ямщику Илюшке - красивые золотые города под бездонным сине-голубым небом. И я почему-то вспомнил Борю Гребенщикова с песней из кинофильма "Асса"...

Третья, заключительная повесть из своеобразной трилогии Льва Николаевича, посвященной его видению полового вопроса. Первые две - это "Крейцерова соната" и "Дьявол", при жизни автора была опубликована только первая, ставшая предметом активных обсуждений, критики и подражаний. Следующие две увидели свет уже после смерти Толстого.

Конечно, сказать, что "Отец Сергий" посвящен исключительно половому вопросу, было бы неправильно, магистральным направлением произведения является путь к Богу, но он так тесно увязан с волновавшей автора проблематикой, что позволяет включить эту повесть в ту самую трилогию.

Дело в том, что путь к Богу главного героя - блестящего князя Степана Касатского - оказывается странным образом сопряжен с бегством от женщин. Неверное, изначально романтизированное и идеализированное отношение к женщине становится импульсом для принятия кардинального решения - оставить светскую жизнь и посвятить себя служению Богу. Ведь только Бог может спасти от зависимости, предопределенной первородным грехом, только Бог может защитить от коварных и развратных женщин.

Во многом причина такого эксцентричного решения кроется в перфекционизме Касатского, предъявлявшего завышенные требования и к себе, и к окружающим; если его избранница, представлявшаяся ему ангелом во плоти, оказалась несовершенной, запачканной, то она бросила тень на всех остальных представительниц своего пола, ведь если она порочна, чего же ожидать от других.

Женщина - это порок, это - сосуд дьявола, выхолащивающий душу и уводящий от Бога. А он - князь Касатский - совершенный и чистейший - должен убить в себе похоть и зависимость от этой похоти, потому что кроме похоти ничего нет, любовь - это та же похоть, обманно замаскированная под высокое чувство, ибо единственной любовью является любовь к Богу.

На пути к Богу Степану Касатскому, принявшему после пострига имя Сергий, мешают две вещи: сомнения, причиной которых является все тот же перфекционизм, выражающийся в гордыне, и плотская похоть, ну куда же без неё. Дьявол посылает к отшельнику, борющемуся со своими демонами, соблазнительную разведенку Маковкину. Она так распалила "старца", что он, чтобы не поддаться соблазну отрубил указательный палец своей левой руки.

Казалось бы, он сумел победить, но это была временная победа, пройдет еще немало лет, и сатана пошлет почти святому отцу Сергию, превратившемуся в целителя, к которому съезжались паломники, новую дочь греха - купеческую дочь. И вот тут выясняется, что не тот палец себе отрубил кандидат в святые, ибо не устоял и согрешил. Женщина добилась своего - она погубила святую душу.

Отец Сергий готов списать себя в тираж, как неудавшийся эксперимент, раз не устоял, так гори всё синим пламенем, тут можно решиться и на самый страшный грех - самоубийство. Но Толстой не был бы Толстым, если бы не выручил бывшего князя своей же философией, ведь идеальные отношения между мужчиной и женщиной - это братски-сестринские, посему спасительницей согрешившего монаха становится некрасивая, откровенно асексуальная Пашенька, которую в таком же качестве он помнил с детства. Она излечивает его больную душу, научив его незначительности, освободив его от последних проявлений гордыни.

Финал повести во многом пророческий, можно сказать, что он автобиографичен, Толстой видел судьбу Сергия как вариант собственной судьбы, его уход в ноябре 1910 года из Ясной Поляны в незапланированное никуда, как путь сложится, был в какой-то степени проявлением пути главного героя повести, вот только не смог Лев Николаевич его реализовать даже в самой малой степени, смерть настигла его уже через неделю после бегства. Что же, это можно рассматривать как ответ судьбы: прав он был в своем видении разрешения конфликта князя Касатского или нет.