Антология мировой детской литературы. Том 3 (Е – К)

Законы осуждают
Предмет моей любви;
Но кто, о сердце! может
Противиться тебе?
Какой закон святее
Твоих врожденных чувств?
Какая власть сильнее
Любви и красоты?
Люблю – любить ввек буду.
Кляните страсть мою,
Безжалостные души,
Жестокие сердца!
Священная природа!
Твой нежный друг и сын
Невинен пред тобою.
Ты сердце мне дала;
Твои дары благие
Украсили ее —
Природа! Ты хотела,
Чтоб Лилу я любил!
Твой гром гремел над нами,
Но нас не поражал,
Когда мы наслаждались
В объятиях любви. —
О Борнгольм, милый Борнгольм!
К тебе душа моя
Стремится беспрестанно;
Но тщетно слезы лью,
Томлюся и вздыхаю!
Навек я удален
Родительскою клятвой
От берегов твоих!
Еще ли ты, о Лила!
Живешь в тоске своей?
Или в волнах шумящих
Скончала злую жизнь?
Явися мне, явися,
Любезнейшая тень!
Я сам в волнах шумящих
С тобою погребусь.

– Я пчелу понимаю, – толковал Емельяныч, когда все уже ехали обратно.
Вася и Болдырев молчали, с уважением слушая, как понимает Емельяныч пчелу.
– Понимайте пчелу, молодой человек! – приставал знаток к Васе. – И она вас поймет.
– Ладно, папаша, – успокаивал его Вася. – Я постараюсь понять.
Потом Емельяныч прицепился к Болдыреву. Он задал ему вопрос: понимает ли пчел милиция?
– Милиция все понимает, – отвечал Болдырев. – Не только пчел, но даже кузнечиков или божьих коровок.
– Кузнечики ваши чепуха! – горячился Емельяныч. – Они мёду не дают!
– Зато стрекочут красиво, – застенчиво сказал Тараканов.
Эти слова так раскипятили знатока, что он стал прямо накидываться на старшину, хватая его за портупею.
– Прибавь ходу! – сказал Болдырев шоферу.
Разбрызгивая лужи, «газик» промчался по кармановским улицам и остановился у дома, чем-то похожего на улей.
Болдырев хотел уже прощаться, но упорный Емельяныч схватил его под руку и потащил в сад.
– Так просто вы от меня не отделаетесь! – сказал он.
Всюду – под яблонями, на огороде, на крыше, на террасе, на чердаке – стояли ульи.
Собачья конура у крыльца тоже была похожа на улей. Казалось, Емельяныч держит в ней специальную дрессированную пчелу. И действительно, как только все вошли в сад, из конуры выскочила маленькая черно-рыжая собачка и принялась не то лаять, не то жужжать.
– На место, Шмель! – крикнул Емельяныч.
Он усадил всех за березовый стол, врытый в землю между ульями, и быстро раскочегарил самоварчик. Потом достал чашки и стаканы, разлил чай и выставил на стол блюдо с мёдом.
И, глядя на этот мёд и самоварчик, старшина Тараканов даже сказал стыдливо:
– Пчела пчеле рознь. Она, как и человек, свое понимание имеет.