Орлеанская девственница. Магомет. Философские повести

Чего можно было ожидать от этой книги? 1767 год: Вольтер, философ-просветитель, руссоизм опять же, переписка с Екатериной II-ой и вообще... эти, как их, фижмы и прочее рококо. Предощущалось нечто объемное (не дай бог, многотомное), громоздкое по стилю изложения, нравоучительное и трудночитаемое, такой французский аналог Радищева.
Тем сильнее меня удивили первые же слова книги:
"Однажды святой Дунстан, ирландец по национальности и святой по роду занятий..."
Что, простите? Это же...
...Мистер Туми, страховой агент по происхождению и аналитик по профессии,...
... это же О'Генри.
"Простодушный" оказался небольшим по объему ( как раз один дождливый выходной на даче), легкочитаемым, в меру язвительным,...

... и даже фривольным в стиле "я этой гадости не говорил, это вы сами подумали".

Произведение, сохранившее свое очарование, несмотря на чуть ли не трехвековой возраст ( уважительно присвистывает), не давящее на свой статус "классического наследия", "философской повести", а цепляющее читателя неожиданно легким и современным стилем. "Простодушный" словно написан сейчас, в наше время, только будто стилизован, интереса ради или на спор...
...я вот думаю: А что если писательство и вправду - особый вид телепатии ( Стивен Кинг, с), может Вольтер развлекается сквозь века: обновляет текст под время читателей? Просто, чтобы им неповадно было считать его скучным.

"Кто свят ему
— Христос иль Магомет?
Маргутте отвечал: «Ни в чох, ни в сон
Не верю я,—но верую в цыпленка,
Когда на славу подрумянен он.
А пуще верю я в стакан вина,
Душа той верой будет спасена.
Три главных добродетели мне святы:
Зад, глотка и игра. Вот мой ответ."

Вольтер, Франсуа Мари Аруэ, кто не слышал это имя? Вот и сам, слышал его, да не ведал, кто он таков. Некий свободолюбивый крамольный француз которого за что-то почитала Екатерина II. Познакомившись по-ближе с ним, с его работами, а книга - это самые лучшие мысли выраженные человеком, можно сказать смело, что читая его, он становится почти что близким другом. Его едкая сатира, неизменно дышит оптимизмом свободного, сильного, здорового человека, который точно знает, с совершенной уверенностью, что вся эта грязь что происходит с нами, в повседневной действительности, не есть на веки вечные состояние общественных отношений. Воинственный безбожник, активный борец с идеализмом, и один из величайших мужей Франции.

Орлеанская девственница, 1730-1755

"Ее заметив вдруг, отшельник хилый
Был ослеплен и, тяжело дыша,
Забыв воскликнуть: «Господи, помилуй!»
Воскликнул: «Господи, как хороша!»"

На фоне столетней войны между Англией и Францией (1337-1453), идёт гражданская война арманьяков с бургиньонами (1407-1435), которая заключалась в том, что первые стремились сохранить на французском престоле древнюю франкскую династию Валуа, а вторые желали расширить свои владения за счёт поддержки английских претендетов на престол. Франция терпит сокрушительное поражение в битве при Азенкуре (1415). Чуть позже герцог Бургундский захватил Париж при поддержке английский войск (1718). Дерзость английских феодалов, желавших присовокупить себе все земли Франции без остатка не знала границ.

"Такие размышленья, точно шквал,
Летят в ее душе, друг с другом споря.
Так иногда в просторе бурном моря
Сшибается со встречным валом вал:
Несется бешеный порыв циклона
К Бенгалу, к Яве, к берегам Цейлона,
Другой же мчится к северу, туда,
Где море сковано горами льда;
Гонимый волнами, корабль усталый
То, к небу вознесен, летит на скалы,
То вдруг исчезнет в мрачной бездне вод
И снова, как из ада, восстает."

Поэма начинается с критического момента осады Орлеана (1428) - последнего рубежа обороны, оставшихся во владении династии Валуа и арманьяков, южных земель. Возьми англичане Орлеан, и из простой династической кровавой бойни, народные трудящиеся массы Франции застонали бы под грязным сапогом чопорных английских лордов. Вольтер совершенно неслыханно насмехается над всей французской историей и религией. По пророчеству святого Диониса - патрона Франции из небесной канцелярии, непорочная дева Иоанна д`Арк спасёт отечество от английского лиходейства, но только в том случае, если сохранит свою девственность. Ею пытается овладеть каждый второй. А иной раз, она и сама чуть не соблазнилась возлечь с ослом, на котором летает святой Дионис. Часто сражается голышом с прославленными воителями. Святой Георгий показан спесивым негодяем, готовым затопить кровью хоть всю землю ради торжества одной нации над другой. Всё произведение пестрит богохульными шутками и озорными шалостями прославленных лиц столетней войны, выставляя всех в карикатурном свете, не оставляя ничего "святого". Прилагаю сцену изнасилования монашек из-за гордыни "Святого Георгия", который хотел раздавить французов и утереть нос "Святому Дионису" во что бы то ни стало:

"Бегут, предавшись дикому веселью,
Из спальни в спальню и из кельи в келью,
В часовню, в погреб, в монастырский сад.
Бесстыдники хватают что придется!
Сестра Урсула, о сестра Мартон,
В очах у вас смятенье, сердце бьется,
Вы мечетесь – враги со всех сторон,
Бежать хотите, путаетесь в юбке,
Но все напрасно, бедные голубки!
Вы обнимаете алтарь святой,
Слова молитв коверкая с испугу.
Но тщетно обращаетесь с мольбой
Вы к своему небесному супругу.
Господне стадо на его глазах
Неистовые нечестивцы, ах,
Насилуют на самых алтарях,
Не слушая их крик, их лепет детский.

Я знаю, что иной читатель светский,
Бесстыдный человек, монахинь враг,
Плохой шутник, напыщенный дурак,
Смеяться станет. Головы пустые,
Им все смешно! Но, сестры дорогие,
Вам каково, неопытным таким,
Стыдливым, целомудренным, простым,
Вздыхать и биться, сердцем холодея,
В объятьях беспощадного злодея,
Снося противных поцелуев грязь!
От крови свежепролитой дымясь,
Ответствуя на тихий стон проклятьем,
Они мешают ненависть с объятьем,
Неистовствуют, бога не страшась.
Колючи бороды, свирепы руки,
Дыханье отвратительно смердит,
И жгут тела. Чудовищен их вид,
А ласки причиняют только муки.
В обители святой они совсем
Как демоны, громящие Эдем.

Ликуя, злодеянье с наглым взором
Невинных упивается позором.
Мартон, свершительницей добрых дел,
Барклай неумолимый завладел,
Шипэнк жестокий и Уортон проклятый
Гоняются за кроткою Беатой.
Богохуленья, слезы и огонь.
Вот в суматохе на сестру Безонь
Напали двое, спереди и сзади;
Студент напрасно молит о пощаде:
То вопиющего в пустыне глас.
Настигли хищники в священном стаде,
Агнеса благородная, и вас,
И вы своей не избежали доли –
Быть грешницей помимо вашей воли.
Начальник святотатцев, рослый бритт,
Бросается к сопернице Харит.
Ему, о дисциплине помня свято,
Агнесу уступают два солдата."

Вольтер подвергает желчной критике не только церковные институты и религию, но также национализм, войны, феодальные сословия. Он показывает, что люди по разные стороны баррикад - имеют одинаковые стремления. Что не национальность, не титул возвышает одного над другим, но исключительно добродетель, благородство, ум и честь. Язык сочинения остроумен. Это любимое произведение Пушкина которое он начал переводить, но так и не окончил. "Орлеанскую девственницу" знали и читали декабристы Рылеев и Бестужев. В своё время Вольтеру, ненадолго, пришлось под давлением политической коньюктуры отказаться от своего авторства и даже это он делает с известной долей издёвки:

"И вершиной этих бесчестных интриг было издание поэмы под названием «Орлеанская девственница». Издатель имел наглость приписать эту поделку автору «Генриады», «Заиры», «Меропы», «Альзиры», «Века Людовика XIV», приписывать ему поэму самую плоскую, самую низменную, самую грубую из когда либо сходивших с печатного станка… Рука не подымается выписывать из этой кощунственной книги наполняющие ее глупые и отвратительные непристойности. Все наиболее чтимое попирается в ней, не исключая рифмы, здравого смысла, поэзии и языка. Никогда еще не появлялось произведений столь плоских и столь порочных…»

Магомет, 1741

"Ты веришь в то, что бог избрал его пророком,—
А он лишь человек, которого ты сам
Воображением возносишь к небесам.
Но заблуждение ль то иль просто лицемерье,—
Внять гласу разума тебя прошу теперь я
И вспомнить, кем он был тому десяток лет,
Твой столь прославленный владыка
— Магомет!
Простой погонщик, плут, бродяга, муж неверный,
Ничтожнейший болтун, обманщик беспримерный,
Он нескольких невежд сбил с толку «вещим» сном;
К изгнанию за бунт приговорен судом,
С Фатимою своей ушел он жить в пещеры,
Но только обнаглел от слишком мягкой меры
И, краснобайствуя, стал совращать народ.
К нему со всех сторон стекался всякий сброд...
Его ученики, что вместе с ним скитались,
Распространять дурман его речей пытались,
Толкуя истины святые вкривь и вкось,
И вот им соблазнить Медину удалось."

Ещё одна воинственная антиклерикальная работа, написанная "в честь" Папы Римскому Бенедикту XIV. Мы не должны заблуждаться, думая что это исключительно направлено против ислама. Ровно в той же степени данное сочинение - это орудие супротив всякой религии и идеалистического фанатизма. Сюжет заключается в том, что Магомет, униженный и оскорблённый, изгнанный из Мекки за авантюры, собирает всякий сброд головорезов и изгнанников, таких же как он. Дабы сплотить эти малонадёжные элементы он решает сыграть старую добрую роль жреческого лидера для беспутных овец. Даёт ответы на все вопросы природы и общества, что давлеют над человеком в обычной жизни, даёт надежду, даёт цель и вместе с каждым новым грабежём - даёт средства для жизни этой армии наёмников. Взамен он требует только одного - безоговорочного подчинения. У него в заложниках имеются брат и сестра самого состоятельного горожанина Мекки. Оные думают, что Магомет спас их в детстве и дал им цель, подарил им жизнь, наполнил их смыслом. За эту ошибку они жестоко поплатяться жизнями. Вот что пишет Вольтер про сие произведение 5 мая 1740 года:

"Я изображаю Магомета фанатика, насильника, обманщика, позор рода людского, человека, который из торговца становится пророком, законодателем и монархом... «Магомет» — это изображение опасности фанатизма, и это ново. Счастлив тот, кто находит новые залежи в столь много раз изрытой и перерытой театральной копи."

"Перед нами всего лишь погонщик верблюдов, который взбунтовал народ в своем городишке, навербовал себе последователей среди несчастных корейшитов, внушив им, будто его удостаивает беседы архангел Гавриил, и хвалился, что бог уносил его на небо и там вручил ему сию непонятную книгу, каждой строкой своей приводящую в содрогание здравый смысл. И если, чтобы заставить людей уважать эту книгу, он предает свою родину огню и мечу; если он перерезает горло отцам и похищает дочерей; если он не оставляет побежденным иного выбора, как принять его веру или умереть,— то его, безусловно, не может извинить ни один человек, если только это не дикарь и не азиат, в котором фанатизм окончательно заглушил природный разум."

Особенного внимания заслуживает занимательный отрывок из произведения, касательно необходимости веры для укрепления власти и о том как люди сами обманываться рады:

"(Магомет) Вселенная во тьме, ей нужен светоч новый
Я дам ей новый культ и новые оковы.
Единым божеством на тысячи веков
Сменится пестрый сонм неистинных богов,
И над вселенною растерянной и сонной
Возникнет новый бог
— жестокий, непреклонный,
Карающий грехи суровый судия.
А возглашать его веленья буду я.
Я за дела примусь решительно и круто,
Порядок наведу и обуздаю смуту.
Всемирной славы я для родины ищу
И ради славы той народ порабощу.

(Зопир) Вот в чем твой замысел! Стремишься ты, презренный,
Насильно изменить прекрасный лик вселенной
И, якобы леча людей от слепоты,
Заставить всех и жить и мыслить так, как ты?
Ты разрушаешь мир под видом просвещенья!
Пусть даже свойственны всем смертным заблужденья
И им грозит во мгле ошибок утонуть,—
Каким же факелом ты осветишь им путь?
Кто право дал тебе всех поучать упрямо
И власти требовать, и жертв, и фимиама?

(Магомет) Мой ум, который тверд, и ясен, и силен!
Над глупою толпой меня возносит он.

(Зопир) Что ж, должен оправдать я всякого смутьяна
За то, что дерзок он и рвется к власти рьяно?
По-твоему, обман хорош, когда он смел?

(Магомет) Конечно. Твой народ уже вполне созрел,
Чтоб быть обманутым. Ты сам мне это выдал.
Его прельстит любой, но только
— новый идол.
Обычай защищать ты можешь так и сяк,
Но у твоих богов источник сил иссяк;
Их алтари пусты; законы их нелепы;
Твоей религии давно ослабли скрепы;
Она плодит глупцов. Мой бог
— куда мудрей."

Это прямо панегирик восхождения Гитлера на олимп политической борьбы за счёт одураченных мещан. Более того, и сейчас в нашем российском обществе есть люди, вы только подумайте, фантазирующие о том, что нам нужен "Белый царь", который наведёт порядок в нынешнем "беспорядке":

"У нас Белый царь — над царями царь.
Почему ж Белый царь над царями царь?
И он держит веру крещеную,
Веру крещеную, богомольную,
Стоит за веру христианскую,
За дом Пречистыя Богородицы,—
Потому Белый царь над царями царь..."

Нет такой вещи или явления, которое нельзя критиковать. И духовная сивуха заслуживает критики и осмеяния, и чем более талантливо тем лучше. У автора это получилось замечательно. Эта работа "Магомет" - одно из лучших творений Вольтера, которое любил Гёте и все французские философы-просветители. В своё время пользовалось значительной популярностью в Российской империи.

Задиг, или судьба, 1747

Философская повесть в которой перемежаются рассуждения Вольтера о превратностях "судьбы", счастье, человеческой доле, пороках, и всё это на фоне восточной сказки, в которой Задиг путешествует преимущественно по Ближнему Востоку. Одно несчастье, влечёт за собой возвышение и награду, и тут же у человека отнимается дарованное. И нет ничего для человека лучше чем надежда, и что не стоит дрожать над богатствой, славой и почестями, которые мимолётны. Это слабая работа Вольтера, которая не вызвала во мне никаких особенных впечатлений. Однако мне понравилась дикая простота, которую выразил Вольтер в словах сборщика податей и откровенного бандита с большой дороги:

"— Разрешите вас спросить,— сказал Задиг,— давно ли вы занимаетесь вашим благородным ремеслом?
— В самой ранней юности я был слугою у одного довольно сметливого араба,— отвечал тот.— Положение мое было невыносимо. Я приходил в отчаяние, видя, что на земле, которая одинаково принадлежит всем, судьба ничего не оставила на мою долю. Я поделился своим горем с одним старым арабом, кото¬
рый сказал мне: «Сын мой, не отчаивайся. Была некогда песчинка, которая печалилась, что она
— ничто среди песков пустыни; через несколько лет она стала алмазом и считается те¬
перь лучшим украшением короны индийского царя». Эти слова произвели на меня большое впечатление: я был песчинкой, но решил сделаться алмазом. Начал я с того, что украл двух лошадей; потом, набрав себе товарищей, стал грабить небольшие караваны. Так я постепенно уничтожил неравенство отношений, существовавшее между мною и остальными людьми. Я получил свою долю из благ мира сего и даже был вознагражден с избытком. Ко мне относятся с большим почтением, я — разбойник- вельможа. С помощью оружия я завладел этим замком; сирийский сатрап хотел отнять его у меня, но я уже был так богат, что ничего не боялся; я дал денег сатрапу и не только удержал за собой замок, но еще и увеличил свои владения. Он даже назначил меня сборщиком податей, вносимых жителями Каменистой Аравии царю царей. Теперь я собираю подати, но не плачу их."

Мы видим что это стремление "постепенно уничтожить неравенство отношений, существовавшее между мною и остальными людьми", причем любыми средствами, есть движущий лейтмотив всякого мелкого хозяйчика, стремящегося стать чем-то большим в эксплуататорском обществе.

Микромегас, 1750

Занятная фантазия, которая несмотря на некоторую моральную устарелость, читается современно и очень актуально. Тут Вольтер предстаёт перед нами, как критик националистических розней, войн, религиозного мракобесия, насилия и эксплуатации человека человеком. Два инопланетных существа несоизмеримых с человеком размеров готовы раздавить человечество, за то сколь оно ничтожно в позорных своих поступках, и в тоже самое время они готовы возносить их до небес, как равных, за то чего достиг человеческий разум. Вольтер играется с этим противоречием не отвечая ни на какие вопросы. Это просто забавная, но не слишком интригующая вещь у него.

Кандид, или оптимизм, 1758

"В основе природы, по Лейбницу, лежат самостоятельные духовные (идеальные) субстанции —
монады. Эти монады— своего рода «души» — являются основой всех вещей, всей жизни. Монады активны, сфера их деятельности — представление; материя — лишь проявление этих духовных самостоятельных сущностей. Верховная монада — бог, творящий все бесконечное многообразие существующих монад, устанавливающий иерархию и связь между ними, образующую предустановленную гармонию.
Поэтому, утверждал Лейбниц, все к лучшему в этом лучшем из миров. Неорганический мир представляет собой сочетание низших монад; человек является сочетанием высших монад, которые обладают ясным представлением и пониманием действительности. Таким образом, вся природа есть природа органическая; неживой природы, по Лейбницу, нет. В учении о монадах у Лейбница переплетаются идеализм и метафизика (сверхъестественное возникновение монад) с диалектической догадкой о внутрением движении материи и о взаимосвязи всех форм проявления жизни (через монады). Ленин по этому поводу указывал: «Лейбниц через теологию подходил к принципу неразрывной (и универсальной, абсолютной) связи материи и движения»." (Краткий философский словарь, 1951)

Над этим лейтмотивом, что "мир - лучший из возможных миров", насмехаливсь все кому ни лень. Потому как если исходить из этого тезиса - мир каков он есть, со всеми несчастиями, превратностями, болезнями, трагедиями, эксплуатацией и угнетением, порабощением и убийствами, насилиями, катаклизмами, если всё это лучший из возможных миров, если рабство в лучшем из возможным миров есть, если ростовщик в лучшем из возможным миров обрекает на голодную смерть нищую семью, если отцы церкви предаются разврату и всевозможным порокам, если народные трудящиеся массы умирают от непосильного труда на господствующие классы общества, тогда верно и не нужно ничего менять в ещё более лучшую сторону. Ведь куда уж лучше в лучшем из возможных миров? Критика на то и существует, чтобы исправлять несовершенства, будь то техническое сооружение, или общественный порядок, природная стихия или болезнь. Критика, активное воздействие на преобразование этой действительности в соответствии с потребностями человека и есть - двигатель прогресса, заставляющий искать новые пути, возможности, а не застывать на веки вечные на ровном месте в "лучшем из возможных миров".

Кандид наслушавшись придворного философа Панглоса, который пропогандировал идеи Лейбница, попадает в круговорот несчастий из которых нет мочи выбраться. Панглоса постигает ужасная смерть, возлюбленную Кандида насилуют и распарывают ей живот, его самого гонят в шею, чуть не убив за то что он посмел полюбить госпожу не по своему низкому рангу. Это своего рода плутовской роман в котором все главные герои сопровождающие Кандида непременно вступают в с ним в перебранку. Одни доказывают, что мир всё таки не самый лучший из миров, другие что мир всё таки не так уж плох каким кажется, третьи что лучше работать и не задаваться пустыми вопросами. Одна из лучших работ у Вольтера. Вот что писал генеральный прокурор Франции в 1759 году касательно сего творения:

"В последние дни среди публики распространяется брошюра под заглавием «Кандид, или Оптимизм», сочинение доктора Ральфа, перевод с немецкого. Кажется, эта брошюра, из коей я успел бегло просмотреть лишь несколько глав, содержит остроты и аллегории, равно противные как религии, так и добрым нравам; впрочем, мне известно, что в свете возмущены безбожием и непристойностями, содержащимися в означенной брошюре. Поразительно, как некоторые упорствуют в своем желании засыпать публику столь тлетворными сочинениями, даже и после недавнего формального осуждения, которое вынес парламент подобной литературе. Поэтому я думаю, что вам следует принять достаточно спешные и действенные меры, дабы пресечь распространение сей скандальной брошюры."

В книге также представлена критика Сорбонны (там заседали самые авторитетные церковники). Иезуиты показаны в таком неприглядном свете, что не удивительно, почему это произведение вызвало такую бурную реакцию властей - изъятие и сожжение книги в Париже и Женеве. Все прогрессивные силы человечества сплотились чтобы избавиться от иезуитов:

"В 1759 году иезуиты были изгнаны из Португалии, в 1762 году – из Испании, в 1764 году – из Франции, а в 1773 году папа Климент XIV специальной буллой объявил об окончательном роспуске Ордена."

Вольтер чтобы спасти свою жизнь от убийц и преследований, многократно прилюдно отрекался от этой работы. В очередной раз показывая, что он смеёться над всеми силами реакции, что пытаются задушить силы прогресса:

"Что это за брошюра, озаглавленная «Кандид», якобы привезенная из Лиона и которой, как говорят, торгуют напропалую? Мне бы хотелось на нее взглянуть. Не можете ли вы, милостивые государи, достать мне один переплетенный экземпляр? Говорят, находятся люди до того наглые, что приписывают это произведение мне, а я его в глаза не видел!"

"Я прочел наконец «Кандида»; надо окончательно потерять здравый смысл, чтобы приписать мне это дерьмо; у меня, слава богу, есть занятия и получше. Если бы возможно было найти извинения для инквизиции, я простил бы португальских инквизиторов за одно то, что они повесили Панглоса с его защитой оптимизма. Действительно, этот оптимизм наглядно подрывает основания нашей святой веры; он ведет к фатализму, он побуждает считать басней грехопадение человека и напрасным проклятие, коему земля наша предана самим господом богом. – Таковы чувства всех религиозных и образованных особ; они считают оптимизм ужасным безбожием. Я более терпим и простил бы этот самый оптимизм, с тем условием, чтобы сторонники этой системы добавили: они веруют, что в иной жизни бог дарует нам, по милосердию своему, те блага, коих он лишает нас, по своей справедливости, в этом мире; жизнь вечная, которая у нас впереди, порождает оптимизм, а совсем не события сегодняшнего дня."

Простодушный, 1767

Повесть Вольтера в которой с наибольшей силой проявились все лучшие качества автора. Тут он обрушивается на религию, на иезуитов, на церковь, на власть двора, на дикие нравы навязанные превратным обществом, на национализм, на мещанство, на взятничество, на сексуальные домогательства, на кумовство. И одновременно с этим, это наиболее поэтичное его творение. Оно отдаёт чем-то первобытным, как и главный герой, заставляя по-новому, с точки зрения естественного, природного права, взглянуть на повседневные человеческие сношения.

Гурон прибывает с моряками до берегов Франции, бухта Сен-Мало. Его восторженно встречают, как интересного и харизматичного молодца. Местный аббат с сестрой влюбляются в такого простодушного человека, спустя некоторое время принимая его за "заблудшую овечку", их дальнего родственника. Кончается тем, что его заставляют принять веру Христову. Тот наотрез отказывается. Под нажимом новообретённого чувства - любви к красотке Сент-Ив, он теряет голову и его соблазняют причаститься, а его возлюбленная по-незнанию становится его крёстной матерью. Это оказывается впоследствии непреодолимым препятствие в глазах общества для их супружества. Дикарь не понимает, почему естественные стремления сердца подчиняются глупым писаниям в которых столько противоречий, и которые церковники постоянно нарушают, а ему не дозволяют удовлетворить влечение. Позже за вольнодумство и путём лихих напутствий он оказывается в тюрьме под надзором иезуитов и начинает изучать мир природы и общества, читая книги в изобилии, приходя к мысли что он был круглым дураком обратясь в веру и поверя в церковные сказки. Благодая адюльтеру, его возлюбленная убеждает высокопоставленного чиновника освободить Гурена из цепких лап иезуитов, но сама не может вынести такого позора, такого падения и обмана возлюбленного, что умирает от "избытка нервов".

Лучшее творение у Вольтера, которое прочитал с нескрываемым удовольствием и наибольшим ажиотажем. Горячо советую всем. Конечно, Вольтеру пришлось отрекаться и от этой работы также, потому что оно слишком воинственно показывает пороки современного автору общества.

Царевна вавилонская, 1767

"Жизнь слишком быстролетна, чтобы заполнять ее чем-нибудь иным; тяжбы, интриги, войны, богословские споры, укорачивающие человеческое существование, бессмысленны и отвратительны; человек рожден лишь для счастья; не любил бы он столь страстно и неизменно наслаждения, если бы не был создан для них; жажда радости заложена в человеческой природе, а все остальное — суета. Эта превосходная философия не была опровергнута никогда и ничем."

Русский философ и агроном времён Петра III А. Т. Болотов писал, что читатели "не найдут в ней никакой любопытной, хорошей и чтения достойной повести, а находится в ней единая только совершенная наиглупейшим образом выдуманная и самая нескладная басня, наполненная такими вздорами, нескладицами и нелепицами, какие в баснях обыкновенно бывают и какие неможно читать, не удивляясь тому, как могут такие вздоры вселяться в мысли самых иногда умных людей."

И с этим нельзя не согласится. В произведении слишком много вздора, это фантазия-панегирик Екатерине II. Считай благодарственная работа. Трудно сказать, по какой именно причине составители "Библиотеки Всемирной Литературы" добавили это столь идеалистическое творение Вольтера в сборник. Вероятно потому, что сумасбродства разбавлены иной раз меткими и трезвыми мыслями автора, которые он не высказывал в иных своих работах.

__________________

Наследие Вольтера по прежнему актуально в наше время. Гидра религиозного фанатизма верно и уверенно поднимает голову. В США сотни миллионов людей ежедневно обрабатывают проповедники-шоумены с экранов телевизора, а также youtube каналов. Ещё столько же магометян ежедневно лобызают Каабу, или бьються головой об пол в сторону оной. Восточные культуры продолжают практиковать разнообразные фетишы и поклонения предметам. Дикие суеверия воинственно насаждаются господствующим классом, чтобы подавляющее большинство народных трудящихся масс продолжало оставаться в невежестве, не смея найти "иголку в стоге сена" читай истины, благодаря которой оные могли бы разрешить свои материальные трудности, организоваться в профсоюзы и начать бороться за улучшение своих материальных и культурных потребностей в этой жизни, здесь, сейчас, а не уповать на когда-то потом после, надеясь что нечто облагодетельствует их в силу сверхестественных причин.

Отдельного внимания заслуживает факт того, с какой яростью, какими огромнейшими капиталами силы реакции боролись супротив наследия Вольтера:

"В 1785 году правительство Франции, крайне нуждаясь в деньгах, обратилось за помощью к церкви. Министр финансов Калон просил в качестве безвозмездного дара двадцать миллионов ливров. Епископы согласились дать восемнадцать, но с непременным условием: власти должны запретить издание полного собрания сочинений Вольтера, которое предпринимал в это время Бомарше. Такое решение правительства состоялось, и на стенах парижских домов, а на дверях дома Бомарше даже в двух экземплярах, был расклеен текст постановления Государственного совета от 3 июня 1785 года."

Вольтер напоминает типичное здание в зарубежной Европе: безупречный сияющий фасад и скрывающиеся за ним глубоко потрескавшиеся полуразвалившиеся стены, а частенько и полное отсутствие фундамента. Исторический образ Вольтера предстает перед нами таким же сияющим, отполированным, сверкающим свежею краскою и безупречно оштукатуренным, а скрывается под ним автор в литературном отношении более чем заурядный, неразвитый и даже косноязычный. Предвижу возмущенную реакцию многих, особенно еще не успевших почитать Вольтера. Так не принято говорить о признанном гении человечества. Однако, если вспомним известную сказку Андерсона, и о Голом Короле не принято было говорить, что он голый. Напротив, все собравшиеся наперебой расхваливали его элегантный, сногсшибательный наряд, пока неуспевший постичь важности осторожности, осмотрительности и субординации мальчик не разрушил казалось бы очевидного недоразумения.
Сюжеты произведений Вольтера отличает неразвитость, схематичность, есть в них что-то от быстро набросанного киносценария, который требует еще над собой огромной работы режиссера, художников, консультантов, творческого переосмысления артистов - громадной команды, талант которой еще может и спасти примитивный набросок, превратив его в по-настоящему художественный фильм. У писателя такой команды нет, и все, что он сделал примитивно, так таким и останется. А потому схематичный сюжет у Вольтера органично дополняют размытые, блеклые образы героев, которые казалось бы сами удивляются как противоестественно заставляет их вести себя, мыслить и разговаривать автор. Речь Вольтера бедна, кажется, что это и не речь вовсе, а короткие наброски - тезисы для будущей речи. Однако сам автор не сделал проработки и некому сделать ее за него, а потому наброски так и остаются набросками. Конечно, если есть огромное желание конъюнктурно восхищаться, чтобы оказаться одним из своих в славословящей Вольтера толпе такая непроработанная канва предоставит огромный простор для полета собственной фантазии, когда реальных деталей нет, ничто не сковывает полет вашего собственного воображения. Если же вы взяли в руки книгу Вольтера, чтобы насладиться высокохудожественным произведением, подлинным мировым шедевром, вам придется испытать подлинные муки недоумения, скрытого или явного. Придется столкнуться с глубоким разочарованием, или же вынудить себя полноценно прибегнуть к самовнушению, чтобы увидеть вместе со всеми блистающий наряд Голого Короля.

Это прекраснейшая, прекраснейшая новелла! Пока читала, думала, что, наверное, так мог бы писать мой любимый Терри Пратчетт, если бы жил во времена Вольтера. Сатира, иногда тонкая, иногда оглушающая ударом по голове, потому что здесь описана жизнь и люди такими, какие они есть, со всеми своими подлостями, мелкими ужимками, войнами и зверствами, без украшательств, которыми иногда так хочется приукрасить себе картинку. В рецензиях писали о мизантропии и злости к людям автора. Дорогие мои, как можно, видя каждый день все то, что так откровенно описал автор, испытывать злость или ненависть к людям? Да, конечно, когда из-за чьей-то оптимистичной глупости, жадности или жестокости ты испытываешь страх за свою жизнь и жизни близких и дорогих тебе людей, да! ты испытываешь злость и даже ненависть. Знаю не понаслышке. Но когда это проходит, а это проходит, все, что ты чувствуешь, - это жалость и сострадание. К этим несчастным, которые не умеют и не знают ничего, кроме разрушения, из-за своего невежества, ослепляющего страха, зависти, жадности и других человеческих пороков. Тех самых пороков, которые присущи каждому из нас. Потому что это человеческое. А потому обыденное, а потому пугающее. Но, как показывает жизнь, и к этому можно привыкнуть, и с этим можно жить.
Не увидела я тут злости, не увидела мизантропии. Жалость и понимание человеков, уж какие они есть, эти несчастные создания.
Что до яда в сторону недругов автора... Скажите, кто здесь без греха?... Ну не было в те времена ни социальных сетей, ни твиттеров, в которых наши современные деятели могут пускать яд и прочие телесные жидкости в сторону своих оппонентов! И это тоже человеческое. Давайте прощать. Нам этого не хватает.

О, Вольтер!
Я прочла эту книгу 12 лет назад и помню, что была в восторге. Потом пробовала перечитать ее где-то 5 лет спустя и как-то не пошло. Было сложно сосредоточиться и в целом "не цепляло". И вот, на 26 году жизни, я решила попробовать перечитать её еще раз. И как же я её люблю! Это приключенческая каша из моих любимых гротеска, сатиры, истории, философии и каких-то обычных житейских мудростей. Герои просты как три рубля, жизнь мотает их как только можно. Иногда кажется, что издевательства над героями возведены до полного абсурда, но что-то мне подсказывает, что реальная жизнь, особенно в те времена, была не так уж и далека от событий в этой истории. Во время прочтения читатель вместе с героями дрейфует по огромным волнам, то поднимаясь на них, наблюдая сказочное везение, то снова опускаясь в невероятную жесть. Все это приправлено различными философскими размышлениями, представленными с разных сторон. И у читателя есть выбор, какую сторону ему занять ( в соответствии со своим нынешними убеждениями и житейским опытом). А то, что Вольтер решил потроллить своих врагов посредством этой повести - меня вообще веселит до невозможности. Да, это неблагородно и возможно это он зря, но сам метод тонкий, желчный и по-моему достаточно изощренный.

Я не могу советовать эту книгу каждому, но я была бы рада, если бы ее прочло как можно больше людей. В ней заключены интересные философские вопросы ( а может даже и ответы), которые так или иначе приходили к большинству из нас на протяжении жизни. И, конечно же, невозможно не задуматься, сколько же боли и страданий выпадает на человеческую жизнь и что нет этому конца и края. Но прогресс определенно есть :)

Шикарная книга! Определнно стоит читать после ознакомления с классическим курсом философии, особенно с учениями Лейбница.

На протяжении всей повести высмеивается мысль: "Что не делается - все к лучшему". Герои то умирают, то неожиданно воскресают вместе удивительной историей своего спасения. Сюжеты постоянно сменяются трачиными историями и оптимистичными мыслями по этому поводу.

Финал книги прямо говорит не заниматься умственной работой и задаваться вопросами: "Как жить?", "Где искать счастье", "Этот ли мир лучший?", нужно просто работать и все.

Талант Вольтера безграничен, эта сатирическая поэма прекрасна, и пусть ее нужно читать с комментариями самого автора, потом комментарии более современные и комментарии на комментарии автора. Я нашла такое издание но решила так сильно не погружаться в каждое имя. Тем не менее получила массу удовольствия от чтения потому что очень смешно, хотя и похабщины хватает, идет борьба за невинностью. Не думала что святую спасительницу Парижа может кто то вот в таком виде изобразить, лихо однако, альтернативная история получилась. Очень сатирическая поэма и очень антиклерикальная, и это при том что Вольтер ее "подчистил" в 1762 году. Тут Жанна и гульфик мужской надевает, это нужно ж было такое придумать).

Вольтер взял и устроил абсурдистский сатирический экскурс в конец XVII века в лучших традициях французской комедии. Чудесные совпадения, чувственные и прекрасные героини, отважные молодые мужчины, тюрьмы и низость многих власть имущих - стандартный набор в полном объеме. Только даже переключаясь на трагические и героические моменты текст всё ещё остается издевательским, утрированным, отказываясь снимать маску комедии. Допустимы печальные жертвы и ужасные события, но они подаются тоном той же буффонады. Немного странно осознание, что в вечные ерничанья вплетено морализаторство, но современным читателем оно кажется такой же гротескной нотой.

Немного иначе теперь воспринимается заточение Эдмона Дантеса в Замке Иф: как некоторая ирония - где же и учиться жизни, как не в тюрьме! И как же приятно было видеть решительную девушку, которая способна не только лить слёзы в застенках монастыря. Хотя всё же лить слёзы тут обычная практика - дань времени.