Ваша оценкаРецензии
Robinson_Crusoe31 января 2019 г.Бессмысленная война, или На западном фронте без перемен.
Читать далееМолодой парен Пауль Боймер и трое его друзей, под действием агитационной пропаганды записываются добровольцами на фронт. Они и не знают куда попадут, но высокие слова о героизме и родине восприняли как истину. Пройдёт совсем немного времени, прежде чем они поймут, какую чушь им вталкивали. Грязь, кровь и смерть - вот что такое война. Это не красивые слова, не стройные шеренги солдат на выправку с медалями на груди. Прежде всего - это тяжёлая работа. Сводящая с ума бессмыслица смертей. Безысходность, отчаяние и потеря всех ориентиров и смысла жизнь. Война перемалывает не только тела, но и души идущих воевать парней.
993K
Kseniya_Ustinova6 февраля 2014 г.Читать далее46 / 1001
Всегда старалась избегать книги 20 века о войне. Казалось и так понятно, будут рассказывать ужасы, произошедшие на фронте и выжимать этим слезу. Будет много ангста, страха, боли, гадости и омерзения. Но вот уже вторую книгу совсем не так.
Так странно. Вроде бы книга о войне, а я все думаю о жизни, о той обыденности, что вокруг нас. О порочном круге школа-колледж-универ-работа. И стоит только упустить момент из цепи, сорваться, бросить, как все идет не туда и не так. Эти ребята не виноваты, что их прямо из школы бросили на войну, тем самым разорвав цепь в самом начале, сломав психику и лишив вообще какого-то способа к существованию. Им не на что существовать, и уж тем более нет никакой способности жить! Думая об этом, стыдно жаловаться на головную боль, на лень. Нельзя терять время, потом останется только жалеть.
Но опять же. Почему так сложна жизнь, война ли эта или порочный круг, все сложности создало себе общество. Не конкретно кто-то, но само существование всех нас сквозь тысячелетия, постоянно обновляя и меняя порядки правил к сегодняшней версии. Но жизнь легче не стала, она не стала понятнее, она не стала приятнее, она осталась сложной, несправедливой и неравномерной… Поэтому нам остается только поддержка, дружба, социальная причастность. Мы ищем людей с общими страхами и надеждами, тех, кто пережил наши испытания или еще собирается пройтись по ним, тех, кто разделяет наши интересы, вкусы и желания. Мы всю жизнь пытаемся убежать от общества и придти людям. И как же сложно нам это дается.Люблю такие книги, когда объем не большой, зато тема полностью раскрыта. Когда повествование не усложнено, зато пестрит стоящими цитатами.
971,1K
Leona_263 апреля 2011 г.Читать далееПервый же разорвавшийся снаряд попал в наше сердце. Мы отрезаны от разумной деятельности, от человеческих стремлений, от прогресса. Мы больше не верим в них. Мы верим в войну.
На западном фронте без перемен" - это история, происходящая во время войны, глазами солдат, об их характерах и переживаниях. Шанс выжить ничтожен, потери огромны, кровь и разорванные на куски тела... Но Ремарк не пугает лишь одними кровавыми сценами. Он ловко жонглирует простыми бытовыми фронтовыми ситуациями и смертельно опасными вылазками. Смерть и юмор, юмор и смерть.
Ремарк не оправдывает ужасов войны, он просто рисует картину жизни. И кровь, боль, грязь, смерть - это война. Война глазами человека, которому постепенно становятся безразличны идеалы и мотивы тех, кто отравил его на убой, остаётся лишь желание выжить... Но смерть слепа и разит без разбора.
Произведение это пронзает насквозь. Страшное и правдивое, а от этого ещё более страшное. После его прочтения остаётся тяжёлый давящий эффект, укрепивший лично меня в пацифистических настроениях.
10/1094311
Vladimir_Aleksandrov20 ноября 2019 г.ГГР
Читать далееГлавный герой романа рассказывает свою историю, делится своими впечатлениями, размышлениями, непосредственно и по существу. Рассказывает хорошо, чувственно, и даже вроде как почти парлептипно.
Читающие сопереживали и сопереживают, восторгаются, охают, ахают, проклинают войну и вроде как не только автору, но и всем понятно, что такое война, сколько горя она несет, всем понятно, что такого не должно быть, что войн не должно быть вообще. Много людей тогда и в Германии, и в остальной Европе, и в Штатах читали и понимали всё это, несколько миллионов экземпляров только этой книги и даже экранизация её – всё это было уже тогда, в те 1930-е годы. И что дальше? Дальше, буквально через несколько лет началась другая, ещё более кровавая, ещё более жестокая война – Вторая мировая. Как же так?
А вот так. Ремарк же честно предупредил, что вот, появилось «потерянное поколение», поколение, которое ничего не умело и не видело, кроме той войны («Теперь мы вернемся усталыми.. Мы уже не сможем прижиться»). Поколение, которое перегорело, но не сгорело. И вот один из таких, несгоревших, истерично-харизматичный, с чаплиновскими усами воин «вдруг» понимает (и не только он один), что шанс был. И даже в этом романе прямо или косвенно, умышленно или не умышленно намеки на этот «шанс» присутствуют:
-«Мы, немцы, не боимся никого, кроме бога..»
-«На одного голодного, усталого немецкого солдата в наших окопах приходится пять сильных, свежих солдат противника.. Мы не разбиты, потому что мы хорошие, более опытные солдаты»
Ибо чувства (и эмоции) на основе полученной информации возникают и (по разному) воздействуют на людей, но потом появляется новая информация и новые чувства и новые эмоции, перекрывающие старые.. Ведь то, что ближе, всегда сильнее.932,8K
Tin-tinka6 мая 2022 г.Ящик Пандоры
…если посчитать всю стоимость агрессии, выраженную в жизнях людей и животных и в материальном уроне, то неизбежно приходишь к заключению, что никакие выгоды не могут ее превзойти — даже для победителя. Дэвид Гребер - Долг: первые 5000 лет историиЧитать далееДанная книга повествует не о материальных разрушениях, а о не менее трагичных, неизбежных изменениях в психике людей и в жизни социума, которые явились последствиями Первой мировой войны. Казалось бы, мир, наконец, заключён, солдаты, полные надежд на будущее, возвращаются домой, но не так просто вычеркнуть из памяти годы, проведенные на фронте, вновь вписаться в жесткие рамки обывательской жизни, восстановить душевное равновесие и найти свое место в изменившейся действительности. Вместе с главным героем и его товарищами мы пытаемся понять, что не так с обществом и чей взгляд на окружающий мир верный: лишенных иллюзий военных, прошедших через «огонь и воду», или же жителей тыла, которые держатся за культурные нормы, предпочитая не знать, что творилось на поле боя.
Не раз главный герой замечает, что между людьми лежит пропасть, даже члены одной семьи не могут преодолеть стену непонимания и дело тут не в отсутствии чуткости. Вернувшиеся с фронта приобрели совсем иной житейский опыт, который не понять людям, не побывавшим на грани жизни и смерти, там, где отпадают лишние условности.
Война лишила целые поколения веры в идеалы, почтения к старшим, нарушила все моральные ориентиры: ведь что значит «не укради» для того, кто привык реквизировать все, что «плохо лежит», «не убий» -для того, кто только и делал, что убивал.
Раньше я бы, конечно, не позволил себе смеяться над отцом. Но почтение к старшим испарилось в окопах. Там все были равны.
— Но ты же украл его! — стонет она.
— Украл? — Вилли разражается хохотом. — Вот сказала! Я его реквизировал! Раздобыл! Нашел! А ты — украл! О краже еще можно говорить, когда берут деньги, а не все то, что идет на жратву. В таком случае, Эрнст, мы с тобой немало поворовали, а?Что нельзя взять на растопку стул, хотя на фронте мы сожгли однажды целое пианино, чтобы сварить гнедую в яблоках кобылу, это на худой конец я еще могу понять. Пожалуй, понятно и то, что здесь, дома, не следует потакать непроизвольным движениям рук, которые хватают все, что плохо лежит, хотя на фронте добыть жратву считалось делом удачи, а не морали. Но что петуха, который все равно уже зарезан, надо вернуть владельцу, тогда как любому новобранцу ясно, что, кроме неприятностей, это ни к чему не приведет, — по-моему, верх нелепости.
Мне стыдно, но в то же время меня душит бешеная злоба. Злоба на этого дядю Карла, который преувеличенно громко заводит разговор о военном займе; злоба на этих людей, которые кичатся своими умными разговорами; злоба на весь этот мир, который так невозмутимо продолжает существовать, поглощенный своими маленькими жалкими интересами, словно и не было вовсе этих чудовищных лет, когда мы знали только одно: смерть или жизнь — и ничего больше.
Благодаря разнообразным героям, писатель смог показать множество аспектов новой жизни, попыток приспособится или же, наоборот, прогнуть мир под себя. Тут поднимается и тема семейных отношений, например, то, как родители продолжают воспринимать бывшего солдата в качестве ребенка, требующего заботы или мудрого руководства, а также отношений между супругами, которые, будучи разлученными на много месяцев, не могут найти взаимопонимание, особенно, если между ними встал «третий лишний».
Но теперь я начинаю понимать, почему я для этой худенькой, изможденной женщины иной, чем все солдаты мира: я ее дитя.
Для нее я всегда оставался ее ребенком, и тогда, когда был солдатом. Война представлялась ей сворой разъяренных хищников, угрожающих жизни ее сына. Но ей никогда не приходило в голову, что ее сын, за жизнь которого она так тревожилась, был таким же разъяренным хищником по отношению к сыновьям других матерей.Да, с горечью думаю я, я сильно изменился. Да и что ты знаешь обо мне, мама? Осталось только воспоминание, одно воспоминание о тихом, мечтательном мальчике. Ты никогда, никогда не узнаешь от меня ничего об этих последних годах. Я не хочу, чтобы ты хотя бы и отдаленно догадывалась, что собой представляла действительность и во что она меня превратила. Сотая часть правды надломила бы тебе сердце, если одно грубое слово приводит тебя в трепет, смущает тебя, потому что не вяжется с твоим представлением обо мне.
Она сидит в своем углу, маленькая, окутанная сумерками. С какой-то особенной нежностью я чувствую, что роли наши переменились: теперь она — дитя.
Я люблю ее, я никогда не любил ее сильнее, чем сейчас, когда знаю, что уже не смогу прийти к ней, все рассказать и, может быть, обрести у нее покой. Я потерял ее. Разве это не так? И вдруг сознаю, как я, в сущности, одинок и какой я в самом деле чужой здесь.Показана тут и конфронтация с обществом - на примере бывших учеников, возвратившихся в школу, автор продемонстрировал всю иллюзорность мудрости наставников, ведь чему могут научить преподаватели, полные шаблонных правил, пафосного патриотизма, за которым скрывается растерянность или незнание «другой стороны медали». Но и бывшие солдаты не годятся в учителя, они точно так же не знают, чему учить подрастающие поколения, все незыблемые истины прошлого потеряли свою актуальность, а новые пока лишь витают в воздухе. Да и многим из вернувшихся учеба вовсе не нужна - «от сантиметра торговли больше толку, чем от километра учености», миром правят спекулянты. Вообще, то общее, что объединяло персонажей на войне, рассыпается, социальное неравенство выходит на первый план и нет уже крепких уз дружбы.
Меня злит его болтовня. С какой стати он так пренебрежительно говорит о сапожниках? Они были не худшими солдатами, чем господа из образованных. Адольф Бетке тоже сапожник, а в военном деле смыслил больше иного майора. У нас на фронте ценился человек, а не его профессия.
Я оглядываю группу учителей. Когда-то они значили для нас больше, чем другие люди; не только потому, что были нашими начальниками, нет, мы в глубине души все-таки верили им, хотя и подшучивали над ними. Теперь же это лишь горсточка пожилых людей, на которых мы смотрим со снисходительным презрением.
Но чему же они могут научить нас? Мы теперь знаем жизнь лучше, чем они, мы приобрели иные знания — жестокие, кровавые, страшные и неумолимые. Теперь мы их могли бы кой-чему поучить, но кому это нужно!
— Господин директор, — начинает своим обычным ясным голосом Людвиг, — вы видели войну другую: с развевающимися знаменами, энтузиазмом и оркестрами. Но вы видели ее не дальше вокзала, с которого мы отъезжали. Мы вовсе не хотим вас порицать за это. И мы раньше думали так же, как вы. Но мы узнали обратную сторону медали. Перед ней пафос четырнадцатого года рассыпался в прах. И все же мы продержались, потому что нас спаяло нечто более глубокое, что родилось там, на фронте: ответственность, о которой вы ничего не знаете и для которой не нужно слов.
Пришло много наших товарищей по роте, но странно: настроение почему-то не поднимается. А между тем мы давно с радостным нетерпением ждали этой встречи. Мы надеялись, что она освободит нас от какого-то чувства неуверенности и гнета, что она поможет нам разрешить наши недоумения. Возможно, что во всем виноваты штатские костюмы, вкрапленные то тут, то там в гущу солдатских курток, возможно, что клиньями уже втесались между нами разные профессии, семья, социальное неравенство, — так или иначе, а товарищеской спайки, прежней, настоящей, больше нет
Все, что связывало нас, потеряло силу, распалось на мелкие индивидуальные интересишки. Порой как будто и мелькнет что-то от прошлого, когда на всех нас была одинаковая одежда, но мелькнет уже неясно, смутно. Вот передо мной мои боевые товарищи, но они уже и не товарищи, и оттого так грустно. Война все разрушила, но в солдатскую дружбу мы верили. А теперь видим: чего не сделала смерть, то довершает жизнь, — она разлучает нас.
Про это произведение хочется долго говорить, ведь оно полно ярких, проникновенных сцен, например, таких как поездка в деревню за продуктами и борьба с жандармами за продовольствие. И снова тут противостояние привычных норм поведения законопослушных граждан («какой ужас, они поколотили жандармов») и суровой реальности нового мира – бороться за еду любым способом. Или рассказ о первом посещении борделя главным героем, где все сведено к грубой, обыденной пошлости, конвейерной механистичности. Да и описание похода к врачу не оставит читателя равнодушным, ведь за минутные удовольствия приходится расплачиваться намного дольше.
Она могла внушить лишь жалость: в конце концов, она была ведь только жалкой солдатской подстилкой. Были дни, когда она принимала по двадцать — тридцать солдат за день, а то и больше.
И это называется любовью, думал я, потрясенный и обессиленный, собирая вещи в поход, — любовью, которой полны все мои книги дома и от которой я столько ждал в своих неясных юношеских грезах! Я скатал шинель, свернул плащ-палатку, получил патроны, и мы двинулись. Я шел молча и с грустью думал о том, что от всей моей крылатой мечты о любви и жизни не осталось ничего, кроме винтовки, жирной девки да глухих раскатов на горизонте, к которым мы медленно приближались.
Эту книгу невозможно не цитировать, столь глубокие, важные мысли она транслирует, вот только жаль, что то, против чего протестовал автор, о чем предостерегал грядущие поколения, все же имеет тенденцию повторяться раз за разом.
После стольких лет войны мы не так представляли себе возвращение на родину. Думали, нас будут ждать, а теперь видим: здесь каждый по-прежнему занят собой. Жизнь ушла вперед и идет своим чередом, как будто мы теперь уже лишние.
Хеель. — А что ж тогда прекрасно?
Вайль с минуту молчит. Затем говорит:
— То, что сегодня, может быть, звучит дико: добро и любовь. В этом тоже есть свой героизм, господин обер-лейтенант.Героизм начинается там, где рассудок пасует: когда жизнь ставишь ни во что. Героизм строится на безрассудстве, опьянении, риске — запомните это. С рассуждениями у него нет ничего общего. Рассуждения — это ваша стихия. «Почему?.. Зачем?.. Для чего?..» Кто ставит такие вопросы, тот ничего не смыслит в героизме…
эта мелочная грызня вокруг кормежки, карьер и нескольких на живую нитку сшитых идеалов, она-то и вызывает во мне невыносимую тошноту, от нее-то я и хочу куда-нибудь подальше.
— Если тебе уж обязательно хочется что-то предпринять, почему ты не примкнешь к революции? — спрашиваю я Георга. — Того и гляди, еще станешь военным министром.
— Ах, эта революция! — пренебрежительно отмахивается Георг. — Ее делали держа руки по швам, ее делали секретари различных партий, которые успели уже испугаться своей собственной храбрости. Ты только посмотри, как они вцепились друг другу в волосы, все эти социал-демократы, независимые, спартаковцы, коммунисты. Тем временем кое-кто под шумок снимает головы тем действительно ценным людям, которых у них, может быть, всего-то раз, два и обчелся, а они и не замечают ничего.— Нет, Георг, — говорит Людвиг, — это не так. В нашей революции было слишком мало ненависти, это правда, и мы с самого начала хотели во всем соблюдать справедливость, оттого все и захирело. Революция должна полыхнуть, как лесной пожар, и только после него можно начать сеять; а мы захотели обновлять, не разрушая. У нас не было сил даже для ненависти, — так утомила, так опустошила нас война. А ты прекрасно знаешь, что от усталости можно и в ураганном огне уснуть… Но, быть может, еще не поздно упорным трудом наверстать то, что упущено при нападении.
— Трудом! — презрительно говорит Георг и подставляет кристалл под лампу, отчего тот начинает играть; — Мы умеем драться, но трудиться не умеем.
— Мы должны учиться работать, — спокойным голосом говорит Людвиг, забившийся в угол дивана.что мы здесь, в сущности, делаем? Оглянись по сторонам, и ты увидишь, как все немощно и безнадежно. Мы и себе и другим в тягость. Наши идеалы потерпели крах, наши мечты разбиты, и мы движемся в этом мире добродетельных людишек и спекулянтов, точно донкихоты, попавшие в чужеземную страну.
Потому что нас обманули, обманули так, что мы и сейчас еще не раскусили всего этого обмана! Нас просто предали. Говорилось: отечество, а в виду имелись захватнические планы алчной индустрии; говорилось: честь, а в виду имелась жажда власти и грызня среди горсточки тщеславных дипломатов и князей; говорилось: нация, а в виду имелся зуд деятельности у господ генералов, оставшихся не у дел. — Людвиг трясет Рахе за плечи: — Разве ты этого не понимаешь? Слово «патриотизм» они начинили своим фразерством, жаждой славы, властолюбием, лживой романтикой, своей глупостью и торгашеской жадностью, а нам преподнесли его как лучезарный идеал. И мы восприняли все это как звуки фанфар, возвещающие новое, прекрасное, мощное бытие! Разве ты этого не понимаешь? Мы, сами того не ведая, вели войну против самих себя! И каждый меткий выстрел попадал в одного из нас! Так слушай, — я кричу тебе в самые уши: молодежь всего мира поднялась на борьбу и в каждой стране она верила, что борется за свободу! И в каждой стране ее обманывали и предавали, и в каждой стране она билась за чьи-то материальные интересы, а не за идеалы; и в каждой стране ее косили пули, и она собственными руками губила самое себя! Разве ты не понимаешь? Есть только один вид борьбы: это борьба против лжи, половинчатости, компромиссов, пережитков! А мы попались в сети их фраз, и вместо того, чтобы бороться против них, боролись за них. Мы думали, что воюем за будущее, а воевали против него. Наше будущее мертво, ибо молодежь, которая была его носительницей, умерла. Мы лишь уцелевшие остатки ее! Но зато живет и процветает другое — сытое, довольное, и оно еще сытее и довольнее, чем когда бы то ни было! Ибо недовольные, бунтующие, мятежные умерли за него! Подумай об этом! Целое поколение уничтожено! Целое поколение надежд, веры, воли, силы, таланта поддалось гипнозу взаимного уничтожения, хотя во всем мире у этого поколения были одни и те же цели!
Уже несколько месяцев, как цены непрерывно растут, и нужда сейчас больше, чем во время войны. Заработной платы не хватает на самое необходимое, но, даже имея деньги, не всегда найдешь, что нужно. Зато количество дансингов и ресторанов с горячительными напитками с каждым днем увеличивается, и махрово цветут спекуляция и жульничество.
— Все наши усилия напрасны, Эрнст. Мы люди конченые, а жизнь идет вперед, словно войны и не было. Пройдет немного времени, и наша смена на школьных скамьях будет жадно, с горящими глазами, слушать рассказы о войне, мальчики будут рваться прочь от школьной скуки и жалеть, что они не были участниками героических подвигов. Уже сейчас они бегут в добровольческие отряды; молокососы, которым едва исполнилось семнадцать лет, совершают политические убийства. Я так устал, Эрнст…
Этот мальчик был тихим и кротким — спросите у его матери! А теперь он стреляет так же легко и просто, как когда-то бросал камешки. Раскаяние! Раскаяние! Да как ему чувствовать это самое раскаяние, если он четыре года подряд мог безнаказанно отщелкивать головы ни в чем не повинным людям, а тут он лишь прикончил человека, который вдребезги разбил ему жизнь? Единственная его ошибка — он стрелял не в того, в кого следовало! Девку эту надо было прикончить! Неужели вы думаете, что четыре года кровопролития можно стереть, точно губкой, одним туманным словом «мир»? Мы и сами прекрасно знаем, что нельзя этак — за здорово живешь — пристреливать своих личных врагов, но уж если сдавит нам горло ярость и все внутри перевернет вверх дном, если уж такое найдет на нас… Прежде чем судить, вы хорошенько подумайте, откуда все это в нас берется!
— Дело идет о нашем товарище, о фронтовике! — кричу я. — Не осуждайте его! Он сам не хотел того безразличия к жизни и смерти, которое война взрастила в нас, никто из нас не хотел его, но на войне мы растеряли все мерила, а здесь никто не пришел нам на помощь! Патриотизм, долг, родина, — все это мы сами постоянно повторяли себе, чтобы устоять перед ужасами фронта, чтобы оправдать их! Но это были отвлеченные понятия, слишком много крови лилось там, она смыла их начисто!
Этот вот парень, — он опять показывает на Альберта, — со своими двумя товарищами настрелял людей на целый лазарет, хотя большинство из раненных в живот не пришлось уж никуда отправлять. За это он был награжден «железным крестом» первой степени и получил благодарность от полковника. Понимаете вы теперь, почему не вашим гражданским судам и не по вашим законам следует судить его? Не вам, не вам его судить!
— Одичание? А кто виноват в нем? Вы! На скамью подсудимых вас надо посадить, вы должны предстать перед нашим правосудием. Вашей войной вы превратили нас в дикарей! Бросьте же за решетку всех нас вместе! Это будет самое правильное. Скажите, что вы сделали для нас, когда мы вернулись с фронта? Ничего! Ровно ничего! Вы оспаривали друг у друга победы, закладывали памятники неизвестным воинам, говорили о героизме и уклонялись от ответственности! Нам вы должны были помочь! А вы что сделали? Вы бросили нас на произвол судьбы в самое трудное для нас время, когда мы, вернувшись, силились войти в жизнь!
Вы должны были заново учить нас жить! Но вам не было до нас никакого дела! Вы послали нас к черту! Вы должны были научить нас снова верить в добро, порядок, созидание и любовь! А вместо этого вы опять начали лицемерить, заниматься травлей и пускать в ход ваши знаменитые статьи закона! Одного из наших рядов вы уже погубили, теперь на очереди второй!
923,3K
ShiDa25 апреля 2020 г.«Я не участвую в войне – она участвует во мне».
Читать далееЮность самоуверенна. Ничего с этим не поделаешь. Юность думает, что нет неисправимого, а есть слабость и глупость; что нет полностью разломанного – а вот криворукость есть. Все, дескать, можно поправить, починить, возвратить. Человек силен. Он справится.
Приблизительно так думали юные герои Ремарка. Отправляясь на войну, они не знали, что уже не вернутся с нее. Нельзя усилием воли избавиться от боли. Невозможно избавиться от мыслей о том, страшном. Сколько ни убеждай человека, что страдать не нужно (нерационально, вредно, бесполезно!), все равно он будет страдать. Боль не знает логики, и поговорить с ней не получится.
Я неопознанный солдат,
Я рядовой, я имярек.
Я меткой пули недолёт,
Я лёд кровавый в январе.
Я прочно впаян в этот лёд,
Я в нём, как мушка в янтаре.Каждый из нас хотя бы раз встречался с таким человеком – человеком войны. Таким был мой отец, отвоевавший свое в Афганистане, несколько раз раненый на той войне, как и герои Ремарка собиравший останки своих товарищей – чтобы потом сложить их в цинковый гроб. Что пойдет в этот гроб, никто не знал. Чья там рука, чья нога – никто не разбирался. Что нашли, то и положили. И мне не сложно было понять, что мой отец, пережив это, тоже не сумел восстановиться. Даже спустя десятилетия остаются шрамы на душе.
Героям Ремарка, как кажется, не повезло выжить. Все-таки смерть – не самое страшное, что может случиться с человеком. Мертвым не нужно приспосабливаться к послевоенной непонятной жизни. Это живым нужно стараться. Зачем? Они и сами не понимают. Утрачены все связи с разумным и столь безразличным миром. Даже те, кто любил и ждал, невольно обесценились – потому что им, не знавшим войны, не понять вернувшихся. Любившей матери не понять своего сына; она-то помнит его хорошим, милым, нежным с ней, теплым человеком с увлечениями, с радостной улыбкой. А сыну не понять матери, все в ней уже не так, неуместна ее забота, не нужна ее тревога. Разве может он сказать ей о войне? А что? Она расплачется, конечно. Но помочь не сможет. Так зачем, к чему ей беспокойство?
Ну что с того, что я там был,
В том грозном быть или не быть?
Я это всё почти забыл.
Я это всё хочу забыть.Самое осмысленное – память о войне и былом товариществе. Привычное уже. Но война отдаляется, все реже вспоминают о ней, все больше о простой жизни с ее бытом, с ее нехитрыми проблемами. У товарищей свои заботы. Посторонние глядят с недоумением или жалостью: ах, как он изменился, а вот раньше…
Потерянным кажется, что лучше всего уйти в любовь. О, этот вечный миф – что любовь спасает, избавляет от боли и невыносимых страхов, залечивает раны. А Ремарк показывает, что больной уже человек не способен вынести всего накала этой якобы спасительной любви. Ростки нежности гибнут под солнцем отчаяния, без капли влаги, в засохшей плоти земли.
Может, спустя долгие годы они снова встретятся и станут вспоминать: «А помнишь, Франц/Вилли/Георг/Альберт, как на рассвете била артиллерия? И на рассвете ты пел свою любимую песню в ожидании, а я слушал тебя, думая, зачем ты так фальшивишь. Сколько лет прошло, ты помнишь? Много лет ты не держал в руках винтовку. Помнишь сражение под Верденом? Мне хотелось пить больше всего на свете, пить воду, самую обычную. Прилетели самолеты, я испугался, помнишь? Тогда мне не хотелось умирать. Мы стали так стары! Помнишь? Раньше я говорил, что я бы ничего не изменил, дай мне Бог второй шанс. Что я ни о чем не жалею. А сейчас не знаю, я не знаю…»
Уже меня не исключить
Из этих лет, из той войны,
Уже меня не излечить
От тех снегов, от той зимы.
И с той землёй, и с той зимой
Уже меня не разлучить,
До тех снегов, где вам уже
Моих следов не различить.Пожалуйста, берегите себя и своих любимых. Не участвуйте в войне.
913,1K
EvA13K24 августа 2022 г.Читать далееСразу из школы несколько парней отправились добровольцами в родную, немецкую армию и после недолгой муштры по полной окунулись в Первую мировую войну. Немало бед им пришлось хлебнуть, из их компании умирали один за другим и Пауль, рассказчик, остался последним. Его устами автор говорит об ужасах и бессмысленности войны. Вместе с Паулем читатель переживает атаки и отпуск, длительное сидение в окопах и лазарет, постоянное существование в голоде, грязи и страхе смерти. Уже в этом, одном из первых своих романов, авторский слог узнаваем, как и его отношение к жизни и войне. Причем, этот роман основан на собственном опыте, ведь Ремарк
В 1916 был призван в армию, 17 июня направлен на Западный фронт. 31 июля 1917 был ранен в левую ногу, правую руку и шею и провёл остаток войны в военном госпитале в Германии.А для меня это роман стал седьмым, ранее читала романы Жизнь взаймы, Искра жизни, Три товарища, Возлюби ближнего своего, Черный обелиск и Триумфальная арка. Именно в таком порядке.
Этот роман читать было местами тяжело и даже больно, моментами весело, часто сложно, ведь отвлекалась на осмысливание высказываемых идей, а местами тоскливо и почти скучно. Общее впечатление очень печальное, ведь война - это болезнь цивилизации, которой к сожалению, человечество более часто и до сих пор, никакая вакцинация предыдущими войнами не помогает.902,1K
Sophisticated_reader5 июня 2021 г.О войне честно...
Читать далееЧто такое война? Как подсказывает нам википедия, это организованная вооруженная борьба между государствами. В учебниках по истории мы сталкивались со множеством дат и чисел, со множеством великих имен, увековеченных памятью благодарных потомков. Но чтобы понять, что такое война на самом деле, нужно посмотреть на нее глазами обычного солдата, ничем не выделяющего из толпы таких же солдат.
Такую возможность и предоставляет нам Ремарк. Его роман «На Западном фронте без перемен» представляет собой хронику военных будней немецкого солдата Пауля Боймера и его фронтовых товарищей, участников Первой мировой войны.
О чем они могут рассказать? О бессмысленной муштре в казармах под руководством свирепого болвана, упивающегося своей властью. О том, как молча плачет в госпитале их девятнадцатилетний товарищ, потому что знает, что жизнь уходит от него. О новобранцах, которые, попав впервые под огонь, накладывают в штаны. О том, как они в порыве милосердия лишают жизни тяжелораненого товарища, который, спустя несколько часов превратится лишь в кричащий от невыносимой боли комок нервов.
О том, как много значит для солдата земля – земля, в которую он зарывается лицом, когда огонь противника заставляет его ощущать бесконечный страх. О том, как единственной отрадой солдатских будней становится лишь возможность вкусно и обильно поесть или спокойно посидеть в переносной кабинке туалета…
О том, что каждый из них остается живым лишь благодаря случаю и может умереть в любую секунду…
Как же бессмысленно все то, что написано, сделано и передумано людьми, если на свете возможны такие вещи! До какой же степени лжива и никчемна наша тысячелетняя цивилизация, если она даже не смогла предотвратить эти потоки крови, если она допустила, чтобы на свете существовали сотни тысяч таких вот застенков. Лишь в лазарете видишь воочию, что такое война.Но война калечит не только тело, но и душу человека.
Война сделала нас никчемными людьми- говорит один из сослуживцев Пауля». Особенно этому разрушительному влиянию подвержена так называемая «железная молодежь», ушедшая на фронт со школьной скамьи. Они еще не успели обзавестись семьей, освоить профессию, а единственное, что они теперь умеют – воевать. Для них нет места в мирной жизни – и отпуск главного героя самая красочная иллюстрация этой истины.
В перерывах между атаками, солдаты пытаются рассуждать о смысле и причинах войны.
Странно все-таки, как подумаешь, — продолжает Кропп, — ведь зачем мы здесь? Чтобы защищать свое отечество. Но ведь французы тоже находятся здесь для того, чтобы защищать свое отечество. Так кто же прав?Но простым солдатам нельзя рассуждать об этом:
…все ужасы можно пережить, пока ты просто покоряешься своей судьбе, но попробуй размышлять о них, и они убьют тебя.901,1K
shilikova3 октября 2012 г.Читать далееНасколько бы я ни любила Ремарка, читать несколько его книг подряд очень сложно, потому что через каждую из них красной нитью проходит война. И мало того что я, мягко говоря, очень впечатлительный человек, так еще и занималась все старшие классы объемными работами, посвященными Борису Васильеву, практически моему земляку, поэтому тема войны до сих пор кроме дрожи у меня мало что вызывает. Воспоминания тех лет выглядят примерно так: читаю-плачу-читаю-немного пишу-плачу-плачу-плачу. И из опасения повторения подобной ситуации своего любимого Ремарка я читаю очень дозировано, но в "Дайте две" волею судьбы мне попались аж две его книги, причем обе из, как я ее называю, "военной" категории.
Сама я стараюсь выбрать что-либо из категории "эмигрантской" - там всегда присутствует любовная линия, абсолютно прекрасная в своей трагичности и неизбежности, герои проживают каждый день как последний, стремясь взять от жизни все, и война блекнет на фоне такого торжества жизни.
В "военных" же книгах кроме нее нет ничего - только война, слепая и беспощадная, давящая своими гусеницами людей, также как мы зачастую наступаем на спелый виноград на полу супермаркета- совершенно его не замечая. Но и тем кому удалось выжить нет от нее спасения, у них она крадет если не саму жизнь, то главную ее составляющую - надежду. Надежду на то что все будет как раньше, что вернется беззаботный смех на переменах и желание читать любимые книги, а погибшие друзья встанут, весело хохоча признаются, что все это было всего лишь глупой шуткой, и побегут на школьный стадион гонять мяч.
Меня очень удивляют рецензии на эту и подобные книги в которых попадаются фразы в духе "Ну и поделом, вам, немцам!". В голове не укладывается, что героев книги, совсем еще молодых ребят можно воспринимать как врагов, да и вообще, всячески злорадствовать. Хотя может быть это своеобразная защитная реакция, ведь если как я видеть в каждом из них коллегу, друга, родственника, да и просто любого знакомого мне человека - становится невыносимо страшно и слезы текут сами собой.
85396
ZaKat9013 июля 2020 г.Войны не заканчиваются. Заканчиваются лишь жизни солдат, что воюют в них.
Читать далееЯ не поклонница Ремарка - на мой вкус, стиль у него быстро приедающийся, из книги в книгу одно и то же. Все его книги можно определить несколькими словами: вино, миграция, война, простецкие диалоги, туберкулёз, смерть. Ещё несчастная любовь и упоение страданиями, разумеется. Нужно обладать очень лирическим, страдальческим складом души для его книг, которого у меня нет.
Я читала у него самые известные 2-3 книги, это не много, из-за того, что мне быстро надоела такая однотипность. И две из этих трёх книг были почти одной и той же историей, в разном контексте, но с ужасно повторяющимся лейтмотивом.
Но из этих книг мне запала в душу третья - «На западном фронте без перемен».Эта повесть меня действительно покорила, потому что она не о любовных переживаниях, не о пустых, лирических диалогах под вино со своей женщиной - она о мальчишках на войне. Буквально почти о детях, которых жизнь и командиры кинули в окопы умирать. Их чувства, страх, желание каких-то банальных, житейских вещей описываются и чувствуются так ярко. И так больно.
Сюжет увлекает и всю книгу держит эмоционально - единственная книга Ремарка, которая к концу мне не опостылела. Из-за этой книги я не знаю, как отвечать на вопрос: « Любишь Ремарка?»... нет, не люблю, но «На западном фронте» это то, что я ощутила всей кожей и хочу перечитывать.
Истории этих мальчишек, их мечты, их надежды на мирную, простую жизнь - это не эфемерные герои, шляющиеся по Парижу с вином - они все существовали и существуют в нашей жизни, эти окопы и эти дети в них - существуют. И погибают. Попадают с поля боя в госпитали, или в гроб. И до последней своей минуты надеются вернуться домой.821,8K
