Обыкновенная страсть. Стыд

Теперь мне хочется воскресить мир частной католической школы, где я проводила большую часть времени и которая самым властным образом определила мою жизнь, объединяя два непримиримых начала и идеала - религию и жажду познания.

Странно думать, что Сталин, Черчилль, Эйзенхауэр были для меня такими же реальными фигурами, какими являются сегодня Ельцин, Клинтон или Коль. Я ничего не узнаю. Словно не жила в то время.

Но если бы я увидела эти фотографии впервые в жизни, то никогда не узнала бы себя. (Уверена, что "это я", и нее могу узнать себя: "Нет, это не я".)

Мне хотелось сохранить этот беспорядок, потому что каждый предмет хранил память о каком-либо жесте или миге, и они сливались для меня в единую картину такой силы и драматизма, которые мне уже не найти ни в одном музейном полотне.

Я очень люблю проверять силу своих желаний, мысленно воображая себя виновницей или жертвой дорожного столкновения, внезапной тяжелой болезни или прочих трагических обстоятельств. Это довольно верный способ убедиться, насколько непобедимо мое желание, - а может, и бросить вызов судьбе, соглашаясь оплатить его столь высокой ценной: "Пусть хоть весь дом сгорит дотла, но я не сдвинусь с места, пока не допишу эту работу до конца". - (Прим. автора.)

По счастью, я уже давно сделала от-крытие, неизбежно повергающее в ужас и смя-тение: любимый человек всегда остается чужим.

У меня нередко возникало чувство, что свою страсть я переживаю, словно пишу книгу — точно так же стараюсь продумать и отшлифовать каждую сцену, каждую де-таль. Вплоть до мысли, что готова умереть, когда дойду в своей страсти «до конца», не сознавая, что значит это «до конца» - все равно как вот сейчас я готова умереть, когда через несколько месяцев закончу эту книгу.

Недостижимый идеал, к которому я стреми-лась, - каждый раз удивлять его новым на-рядом.

Иногда я думала, что за целый день он, быть может, ни разу не вспоминает обо мне. Я представляла себе, как он встает с постели, пьет кофе, разговаривает, смеется, словно меня нет на свете. Это настолько не походило на мою собственную одержимость им, что казалось невероятным. Разве такое возможно? Сам он был бы наверняка поражен, узнав, что я думаю о нем с утра до ночи. Бесполезно сравнивать наше отношение друг к другу. В каком-то смысле мне повезло больше, чем ему.

Неужели только меня тянет туда, где мне сделали аборт? Быть может, я и пишу лишь для того, чтобы узнать, совершают ли другие такие же поступки, испытывают ли схожие чувства, и если да – пусть они их не стыдятся. Даже если, переживая заново свои беды, они не вспомнят, что уже читали что-то подобное.

Вопреки своим привычкам, я сорила деньгами направо и налево. Все эти траты казались мне жизненно необходимыми, они были составной частью моей главной траты, неотделимой от моей страсти к А., как и бесконечные траты времени, заполненные грезами ожидания, и безжалостное отношение к собственному телу, которое я нещадно растрачивала, до изнеможения занимаясь с ним любовью, словно последний раз в жизни. (А кто знает, что не последний?)

В эти месяцы я ни разу не слушала классической музыки, мне больше нравились эстрадные песни. Самые сентиментальные, еще вчера ничего не значившие для меня песенки переворачивали мне душу. Прямо и откровенно они воспевали страсть как самое главное в жизни. Слушая, как Сильви Вартан поет свое знаменитое «Cest fatal, animal», я убеждалась, что не только я испытываю подобную страсть. Эти песни вторили моим чувствам и подтверждали их правомерность.

Читая книги, я точно так же задерживала внимание только на фразах, в которых говорилось об отношениях между мужчиной и женщиной. Мне казалось, что они помогают мне лучше понять А. и поверить в желаемое. Так, прочитав в романе «Жизнь и судьба» Гроссмана: «Кто целуется с открытыми глазами, тот не любит», – я тут же начала внушать себе, что А. любит меня: целуясь, он всегда закрывает глаза.

«Жизнь складывается из череды лет, и все приходит в свое время. И не нужно ни о чем размышлять, все совершается по заведённому порядку.»

Словно выставив напоказ полуприкрытое, неопрятное тело и грязноватую рубашку моей матери, мы обнажили нашу подлинную суть и наш образ жизни.
....Стыд-это еще и панический страх, что теперь с вами может случиться все, что угодно - вы покатились по наклонной плоскости и до конца жизни обречены сгорать от слыда...

Все пристально следили за всеми. Каждый жаждал знать, как живут другие, -чтобы было о чем посудачить, но свою жизнь при этом держали под замком, дабы не давать поводов для сплетен. Сложная стратегия, сутью которой было "умение как можно больше вытянуть из других. не обронив при этом ни одного лишнего слова".