Голем

Он, который всю свою жизнь мечтал об убийстве, не был ли он чище тех, что ходят с гордо поднятой головой, хвастаясь тем, что исполняют заученные ими заповеди неведомого мифического пророка?

- Я дожил до седых волос, однако никогда в жизни не считал себя вправе судить окружающих...

– Ненависть? – Харусек судорожно улыбнулся. – Ненависть? Ненависть, этого недостаточно. Слово, которое могло бы выразить моё чувство к нему, надо ещё придумать. Да и ненавижу я по существу не его. Я ненавижу его кровь. Вы понимаете? Я, как дикий зверь, чую малейшую каплю такой крови в любом человеке… А это, – он заскрежетал зубами, – это иногда случается в гетто.

Я хотел было зажечь лампу, но отказался от этого, отражённый лунный свет падал с противоположных крыш в мою комнату, и становилось светлее, чем мне хотелось. Я опасался, что ночь протянется ещё дольше, если я зажгу свет.
Было столько безнадёжности в сознании, что нужно зажечь лампу, чтобы только дождаться дня, являлось такое опасение, что это отодвинет утро в недостижимую даль.

В ответ что-то бестолково и бравурно забренчало — казалось, перепуганная до смерти крыса заскочила под крышку рояля и теперь носилась по струнам, отчаянно пытаясь найти выход.

Человек с чувством стыда должен говорить спокойно, не с пафосом, как проститутка, или-или поэт.

Как думаешь ты глазами? Ведь каждую форму, видимую тобою ты обдумал глазом. Все, что приняло форму, было раньше призраком.

Каждый звук порождает много откликов, как каждая вещь бросает одну большую тень и много маленьких.

– Вы думаете, что ложь хуже, чем… чем убийство? – с удивлением спросил я его.