Цитаты из книги Курорт

За обедом Митя слегка напивался. Он заказывал аперитив, шот чачи, но официантка всегда приносила сто граммов. Пить их не хотелось, но Митя пил. Его развозило, а потом начинало подташнивать. Обычный обед – грузинский салат с тертым грецким орехом и горшочек лобио: бурлящее темное варево, ведьмовской котел. Он глядел в горшочек с легким испугом, как будто боясь и надеясь узреть в нем ближайшее будущее.

Не было никаких сомнений, что девушка приехала сюда из России. Зеленоволосые, с породистыми собаками, покрытые татуировками, без ярко выраженной гендерной идентичности – таковы типичные русские в Грузии. Словосочетание «русские идут» у Мити теперь ассоциировалось с такого рода людьми, а не с бритоголовыми погромщиками, не со славянами-бородачами в языческих робах из мемов «славяне против рептилоидов».

Вот он, наш главный герой. Мокрый, голый, печальный мужик средних лет. Митя.

Увидев пустые тарелки, официант поднял брови до самой макушки.

Сперва молитва и жертва, потом – исполненное желание, и следом – благодарственное подношение. Этот цикл функционировал без единого сбоя, как корейский автомобильный завод.

рак вызывают мысли о том, как они все здесь очутились

Мы как белая эмиграция. Потом нами будут гордиться. Нам всем еще памятник возведут, учитывай это.

Тяжело, одиноко и страшно. Уснул.

как он сейчас думал, эмиграция была только вопросом времени. Объявление о мобилизации стало формальным поводом, разумеется: ведь он не боялся призыва, то есть прямой физической угрозы лично себе он (вроде) не чувствовал. Митя искренне верил (он даже подумал так о себе — «я искренне верю»), что речь шла об экзистенциальных причинах. У него отняли его страну, историю, вообще почву.

Безумие – это стремление повторять одно действие бесконечно в надежде на другой результат.

Да и что он ей противопоставляет, этой инерции? Не какие-то твердые принципы, сформулированные внятно и четко, а, скорее, туманные ощущения. Впрочем, ощущения слишком отчетливые, чтобы их игнорировать И Митя догадывался, что если он все же поддастся теперешним настроениям и вернется домой, то предаст в себе что-то существенное.

Но за эти годы Оля заполнила собой всю материю жизни, подменила ее. Для него Оля была скорее средой, чем человеческим существом. Аурой, вне которой существование просто ущербно. Если бы не Оля, Митина жизнь сложилась бы совершенно иначе.

Если уж выбирать из ласковых прозвищ, куда больше ему подошло бы общеупотребимое «медвежонок»: и по комплекции, и по манерам — неуклюжий и мягкий.

Наша жизнь уже кончена. Какие, блин, устрицы. Ты это, наверное, до последнего не поймешь. Как в том меме: «Смотри, это что, ядерный гриб?» — «Не знаю, я не интересуюсь политикой».

Митя почувствовал, как нарастает отчаяние, и позволил ему себя захватить.

Митя и сам ощущал себя бестелесным, скользящим в каком-то условном пространстве: просто тень в загробном мире язычников. А дома было уютно, тепло, продукция студии Диснея ждала своего часа. Но дома категорически не сиделось.

"По замыслу это роман в стиле Довлатова, Миллера и Лимонова. «Если бы этот роман писали Лимонов с Генри Миллером, а редактировал Довлатов», — резюмировал он. — Что ж, хорошо, — благожелательно реагирует Митя, не читавший ни того, ни другого, ни третьего.

он скользит между мирами, существует, так сказать, на пороге. Вероятно, он и не подозревает, какой сейчас год.