Цитаты из книги Э. Хемингуэй. Избранное

Впоследствии все или почти все помирились с ней, чтобы не казаться обидчивыми или слишком уж праведными. И я тоже. Но я так никогда и не смог вновь подружиться с ней по-настоящему – ни сердцем, ни умом. Хуже всего, когда ты умом понимаешь, что больше не можешь дружить с человеком. Но тут всё было даже ещё сложнее.

— Послушай. Ты очень хороший, и я никого на свете так не люблю, как тебя. В Нью-Йорке я не мог бы тебе этого сказать. Там решили бы, что я гомосексуалист. Из-за этого разразилась Гражданская война. Авраам Линкольн был гомосексуалист. Он был влюблен в генерала Гранта. Так же как Джефферсон Дэвис. Линкольн освободил рабов просто на пари. Судебное дело о Дреде Скоте было подстроено Лигой сухого закона. Все это — половой вопрос. Полковника леди и Джуди О'Грэди — лесбиянки обе в душе!

– Держитесь французов, - сказал Эзра. – У них можно многому научиться. - Знаю, - сказал я. – Мне у всех надо многому научиться.

С этим я не стал спорить, хотя считал, что жил в таком мире, каков он есть, населенный самыми разными людьми, и я старался понять их, но некоторых полюбить не мог, а некоторых до сих пор ненавидел.

Объяснителей гораздо больше, чем хороших писателей.

– Теперь время думать только об одном. О том, для чего я родился. -(Старик).

– Птица – верный помощник рыбаку, – сказал старик.

Я посвящаю этого быка вам, сеньор, и мадридской публике, самой просвещенной и самой великодушной во всем мире.

Выглядит глупо. Но в самом деле любить двух женщин одновременно, по-настоящему любить — это самое страшное и разрушительное, что может приключиться с мужчиной, когда незамужняя решила выйти замуж.

Кто он такой, этот телеграфист? И вообще — что за люди идут работать телеграфистами? Вроде композиторов? Или вроде художников? Или вроде писателей? Или, может, вроде тех, что делают рекламу для американских еженедельников? Или вроде европейцев, измотанных и опустошенных войной, понапрасну проживших свои лучшие годы? Можно ли рассказать этому телеграфисту все о себе? Поймет ли он?

Телеграфист с любопытством поднял на него глаза, — Скажите, вы не из сказки? — Нет, — ответил Скриппс. — Я не понимаю, что это значит — «из сказки». — А зачем вы носите с собой птицу? — Птицу? — переспросил Скриппс. — Какую птицу? — Ту, что у вас под рубашкой. Скриппс оторопел.

Он посмотрел на оленей, что лежали кучей, застывшие и мерзлые. Наверно, и они когда-то любили

— Подождите, пока не убедитесь, станет ли она класть яйца, — предложил коммивояжер. Скриппс заглянул ему в глаза. Этот человек словно прочитал его мысли. — Вы человек сведущий, — сказал он. — Недаром же столько лет езжу, — скромно признался тот. — Ваша правда, дружище, — сказал Скриппс.

А — опять же — они будут проданы, если книжка понравится каждому, как нам с тобой, читатель. Я не шутил, когда говорил, что с удовольствием прочту все, что ты ни напишешь. Это не пустые слова. Приноси мне то, что ты напишешь, и мы вместе пройдемся по тексту.

«Я представлял себе фламинго совсем не таким», — сказал Госс. «Да, Госс. Зато именно таким представлял его себе господь бог»

Она его жена. Но надолго ли? Кто знает. Мэнди все говорит и говорит. Скриппс слушает. Но его мысли стремятся куда-то прочь. Стремятся прочь. Куда же они стремятся? Наружу в ночь. Наружу в ночь

Я знал уже, что, если с чем-то расстаешься , плохим или хорошим, остаётся пустота. После плохого плохого пустота заполняется сама собой. После хорошего ты заполнить её, только найдя что-то лучше.

It is awfully easy to be hard-boiled about everything in the daytime, but at night it is another thing.

Помни, тот, кто смиряет дух свой, сильнее того, кто покоряет города.

Люди разбиваются на трассах, а в большом мире некоторые все еще разбивают себе сердца.