Цитаты из книги Морфий

Нет. Никогда, даже засыпая, не буду горделиво бормотать о том, что меня ничем не удивишь. Нет. И год прошел, пройдет другой год и будет столь же богат сюрпризами, как и первый... Значит, нужно покорно учиться.

Мело очень редко и прилично, и в редкой пелене мерцал очаровательнейший глаз, который я бы узнал из тысячи, который узнаю и теперь, — мерцал фонарь моей больницы. Темное громоздилось сзади него. «Куда красивее дворца...»

«Всё против меня, судьба — подумал я, — теперь уж, несомненно, зарезали мы Лидку, — и мысленно строго добавил: — Только домой дойду — и застрелюсь...»

Ах, черт возьми! Да почему, в конце концов, каждому своему действию я должен придумывать предлог? Ведь действительно это мучение, а не жизнь.

17 февраля.

Спал сегодня ночью — граммофон внизу сломался.

Достал бумажки с 18 печатями о том, что меня нельзя уплотнить, и наклеил на парадной двери, на двери кабинета и в столовой.

21 февр.

Меня уплотнили...

22 февр.

...И мобилизовали.

Всё светлело в мозгу, и вдруг без всяких учебников, без советов, без помощи я сообразил – уверенность, что сообразил, была железной, – что сейчас мне придётся в первый раз в жизни...

Стихи Пушкина удивительно смягчают озлобленные души. Не надо злобы, писатели русские!..............
Только через страдание проходит истина... Это верно, будьте покойный! Но за знание истины ни денег не платят, ни пайка не дают. Печально, но факт.

...обветшало, стёрлось, продырявилось и исчезло, как стираются и исчезают воспоминания.

А одиночество - это важные, значительные мысли, это созерцание, спокойствие, мудрость...

Давно уже отмечено умными людьми, что счастье - как здоровье: когда оно налицо, его не замечаешь. Но когда пройдут годы - как вспоминаешь о счастье, о, как вспоминаешь!

"Молчи, - сказал я голосу, - не обязательно грыжа". Что за неврастения? Взялся за гуж, не говори, что не дюж.
"Назвался груздем, полезай в кузов" - ехидно отозвался голос.

И много лет оно висело у меня в спальне в Мурьине, потом странствовало со мной. Наконец, обветшало, стерлось, продырявилось и, наконец, исчезло, как стираются и исчезают воспоминания.

Всю ночь Коротков не гасил огня и лежал, черкая спичками. Вычиркал он таким образом три коробки, причём ему удалось зажечь шестьдесят три спички.
— Врет, дура, — ворчал Коротков, — прекрасные спички.

Лягушка тяжко шевельнула головой, и в ее потухающих глазах были явственны слова: "сволочи вы, вот что..."

Мне очень хотелось бы, чтоб государство платило мне жалование, чтобы я ничего не делал, а лежал бы на полу у себя в комнате и сочинял бы роман.

Авторам он заплатил. Часть деньгами, часть шпротами.

Помнится, мне очень хотелось передать, как хорошо, когда дома тепло, часы, бьющие башенным боем в столовой, согнут дрему в постели, книги и мороз.

Я – писавший лозунги – не имел ничего общего с тем мною, который принимал и критиковал лозунги.

Он вернулся к столу, взял с него бумагу, прочитал ее раз сверху вниз поверх очков, затем снизу вверх сквозь очки, и вдруг взвыл: - Панкрат! Панкрат появился в дверях, как будт поднялся по трапу в опере. Персиков глянул на него и рявкнул: - Выйди вон, Панкрат!

А я боюсь сойти. и так дурацки: чувствую, что тут крупное недоразумение. Ведь не я писал «Войну и мир». А между тем здесь сижу. И сама Софья Андреевна идет вверх по деревянной лестнице и говорит: — Иди. Вегетарианский обед. И вдруг я рассердился. — Что? Вегетарианство? Послать за мясом! Битки сделать. Рюмку водки.