Цитаты из книги Братство рыбьего хвоста

Папаня-то мой табак не жевал! И я не буду, все и так увидят, что я уже взрослый.

И тут маманя взяла и размотала свёрток, что достала из лавки-сундука. Я про него и думать забыл, а он самым важным оказался! Потому что маманя аккуратно смахнула с войлока невидимые пылинки, достала оттуда и водрузила мне на голову настоящую, родную отцову шапку. Шапка коренная, рыбацкая — круглая, из чёрного плотного козьего войлока с кожаными вставками, с широкими обвислыми полями. Спереди поля круто загибаются, прижимаясь ко лбу, открывают обзор и придают тебе сразу лихой рыбацкий вид.

— На той неделе тебе исполнилось одиннадцать, сыночек! Ты стал совсем взрослым… Я солидно кивнул. Есть такое дело, чего скрывать!

Ого, вот это новости! Я — и в ученики! В город! К самому́ милостивому господину Свинкелю! Да наши деревенские с ума сойдут, когда я им это расскажу!

Она странно как-то вздохнула, а потом вдруг схватила меня и обцеловала всего. Я не сопротивлялся, хотя большой уже и всех этих нежностей терпеть не могу. У неё вон Катье-младшая для поцелуйчиков есть! Той только дай повод пообниматься, прилипнет, как тина в заводи.

А сама села на лавку-сундук, положив руки на колени. Смотрит на меня и молчит. Я даже испугаться успел. Сразу начал вспоминать, чего такое маманя про меня узнать могла, о чём я ей не говорил.

Ой, голова моя пустая, ведь что стоило сначалато мамане помочь, зато потом весь день — мой?! А теперь маманя уже не отпустит, рассердилась, сразу видно.

Крепость верёвки узнаешь лишь в шторм.

Но даже о сахаре и серебряном шиллинге я не задумывался так крепко, как об уроках профессора. О том, что он рассказывал, я даже по ночам думаю. Мне снятся огромные волны, морские звери-киты, расчёты требуемых кирпичей на церковные ворота, законы рычага и противовеса…

Сын оказался похож на своего отца: такой же нарядный, щекастенький, с тонким голосом, правда, не сипит пока. В первый раз при встрече он сначала показал мне язык за спиной господина профессора, а когда я в ответ скорчил рожу, то и кулаком погрозил. Нормальный парень, в общем, похоже.

А что такое смальта? Небось что-нибудь неприличное, так даже господин Хальц не выражается…

Он не слишком жалует Пуговицу, потому что нищие и старьёвщики часто дерутся за одни те же «жирные» места сбора или за особенно дорогой выброшенный мусор. Ну, кому мусор, а кому и деньги.

Хендрик-Петелька мало кого так не любит, как бессмысленных забияк. «Дурака полечат, а петуха сварят!» — обычно говорит он, после того как отлупит такого как следует.

Опыт всей моей жизни, особенно городской, подсказывал, что лезть в чужие секреты опасно для ушей и того нежного места пониже спины.

Курить, надо сказать, в мастерской запрещено строжайше: сухая и необработанная пенька вспыхивает от малейшей искры легче, чем даже порох. Так что сам милостивый господин Свинкель сдаёт сторожу на входе свой кисет и огниво.

— Вот ведь вислобрюхая черепаха! — выговорил он наконец. — Верно, заплыла в наш затон из совсем диких краёв, раз не знает господина Свинкеля в лицо. И нет, рыбий глаз, я не он, моё имя Виллем Хальц, и я служу у господина Свинкеля старшим мастером. А тебе, личинка дохлого угря, чего надобно от нашего хозяина?

Господин Свинкель — такой яркий, чистый, круглый, курносый, розовощёкий, с тоненькими аккуратными усиками — казался на канатном дворе совсем неуместным, словно петух в лягушачьем садке.

На шляпе красовалась розетка из красных и золотых лент, да ещё и с большим цветастым пером. Я никогда не видел подобных перьев у птиц — оно было длинным и кудрявым, как головы ангелочков в церкви. Чудеса! Я с опаской посмотрел на хозяина — а вдруг это ангельское перо и есть?

И пока я моргал, пытаясь прийти в себя, Кейс снова вылез вперёд и принялся торговаться. Он ругался, льстил, сомневался и кричал, поминал Господа нашего вкупе с Девой Марией и всех святых отдельно (хорошо, что пастор не слышит!)… В его речи сам зонтик стал ничего не стоящей безделушкой: и ткань-то с пятнами, и ручка занозистая, плохо выглаженная, а уж про китовый ус и говорить нечего — всем известно, что он из застывших китовых же соплей получается, так что грех такое и продавать!

Я смотрел на огромные канаты, сплетённые из пеньки, и думал: вот так и люди - каждый волосок слаб, а вместе держат корабль, который весит больше, чем все дома в нашем квартале