Мне было 5 лет, когда я впервые, для себя, прочитал стих: роковым образом, это было письмо пушкинской Татьяны: Я к вам пишу, чего же боле?
Строка меня поразила, т.к. я понял её так: я к вам пишу, так чего же болит?
Словно женщина писала что-то, чтобы у неё не болело, а у неё болит, словно она болью писала и сама она уже — боль.
Вот и моя жизнь превратилась в сплошное письмо к смуглому ангелу. И не важно, выбираю ли я черешню на рынке, снится ли мне ласковой сон про августовскую травку и енота, читаю ли я Цвейга, или пишу рецензию — всё превращается в то самое письмо.
Кажется, я тихо начинаю сходить с ума. Ты не виновата в этом. Да и Цвейг наверно не виноват. Не думаю, что виноват чудесный фильм, который я посмотрел ночью, после новеллы Цвейга: Одно целое (2025).
Странный жанр: романтические ужасы..
Я не люблю ужасы (то есть хороших ужасов ооочень мало). Но с другой стороны, что есть любовь — как не ужасы? Разорванные сердца, сердца-зомби, письма-зомби, которые существуют и двигаются куда-то, когда человек по сути уже умер без любимой.
Разве это не страшно? Да и в рассказе Цвейга, женщина, всю жизнь любила мужчину, а он так и не узнал об этом, а она каждый вечер ждала его у дома, разве она — не призрак?
Мне иногда кажется, что на земле, призраков — больше чем людей..
Знаешь, любимая, после фильма Одно целое, я наконец-то понял — грустно улыбаясь — почему нас так иррационально тянет друг к другу и почему так мучительно больно, когда мы насильно.. пытаемся забыть друг друга, словно режем себя по живому.
Этот фильм — один из лучших апокрифов платоновской идеи Двух половинок. Если будешь смотреть — досмотри до конца. В нём романтики больше, чем в томике Тургенева.. забрызганного кровью.
Да, я не знаю кто в этом виноват, любимая. Не думаю, что ты. Да и на Цвейга не хочется грешить. Грешить — это моя привилегия (пьяное, по-женски кокетливое эхо: элегия...).
Просто я уснул с томиком Цвейга, снилась травка, твоя нежная улыбка, белые розы и летний дождь. Ничего не предвещало «трагедии».
Тогда почему я.. проснулся с перерезанным запястьем и простыня была влажной? И грудь моя была влажной и живот и руки..
Прости.. у меня странное ассоциативное мышление. Просто у меня ночью случилась сильнейшая поллюция. Но если рассматривать тело человека, мучающегося любовью, как запястье ангела — то этот процесс поллюции, очень похож на вскрытые вены.
Хотя я бы сравнил этот процесс у мужчин — с таинственной каракатицей в глубине океана, она пятится в сумерки прошлого, как невесомый и бредящий цветок, и.. словно спасаясь от погони — выпускает чернила.
Я без тебя странно эволюционирую в каракатицу, любимая. Каракатица, с грустными глазами енота.
Но это было не самым странным. Странным было то, что я проснулся с твоим именем на устах. Не знаю. Цвейг ли так на меня повлиял.. но я, обмакнув палец, в тёплое семя, словно в кровь воспоминаний, зачем-то написал на груди твоё милое имя: сладкие четыре буквы.
Затем написал на бежевом томике Цвейга — твоё имя. А потом, почти без сил, словно раненый князь Болконский, перевесился с постели и написал, семенем на полу — твой номер телефона. И подпись — люблю тебя.
И тихо заплакал. А потом так же тихо уснул, пытаясь дозвониться тебе через пол, и приснилось мне, что у мужчин, которые любят ангелов, особенно, смуглых, из Москвы, иногда.. вместо поллюции — из низа живота, выпархивают карие бабочки, медленно разлетаясь по спальне, словно… словно.. поллюция случилась в космосе, у космонавта.
Одна бабочка вылетела в окно, с другой стал играть лапкой мой Барсик, а третья.. привлечённая тёплым матовым блеском имени на моей груди, написанным семенем, села на мою грудь и.. словно в тёплом воске, увязла в моей груди, но со стороны казалось, что бабочку мучительно рождает моя грудь, и потолок стал нежно-прозрачным: я видел ангелов и звёзды и.. удивлённую, смущённую бабу Катю в лиловой пижамке, и ангелы говорили: как же он любит своего смуглого ангела! никто так не любил больше смуглого ангела: его грудь рождает бабочек…
Смуглый ангел, почему я не могу, как героиня рассказа Цвейга, родить от тебя ребёнка?
Кто придумал этот идиотизм, что рожает — женщина?
Да, мы расстались с тобой и не можем быть вместе.. но как же сладко было бы родить от тебя! Есть в образе беременного мужчины, что-то от самого нежного в мире суицида.
Что-то от самой странной в мире — русской рулетки..
Мне кажется, Цвейг, написав этот дивный рассказ о любви, так похожий на женскую версию Гранатового браслета Куприна, (и потому — в 10 раз пронзительней и трагичней), в некоторой мере мог — рикошетом — вдохновиться нежной и почти платонической историей любви зрелого Гёте, и.. очаровательного ребёнка-непоседы: Беттины фон Арним. Ей было 17 лет, но она называла себя ребёнком и у них с Гёте была ооочень странная переписка.
Жена Гёте чуточку ревновала к этому очаровательному бесёнку в юбке.
Ну как ревновала? По тем временам, это было так же скандально, как письмо Татьяны к Онегину: совсем ещё юная девушка написала первой, письмо Гёте, который был на 36 лет старше неё.
Потом была переписка, нежнейший духовный стриптиз от Беттины (она подарила книгу этих писем бенедиктианскому монастырю, где воспитывалась.. и там, разумеется, сожгли эту книгу), потом была жуткая ссора с женой Гёте: на выставке, Беттина плохо отозвалась о картине друга Гёте, жена сорвала с Беттины очки, а Беттина назвала её при всех — танцующей колбасой.
«Колбаса» затанцевала, когда после смерти Гёте, Беттина издала свои письма и.. по-женски очаровательно «дополнила» письма к себе, Гёте, сделав их более живыми и нежными.
Дело в том, что героиня рассказа Цвейга, тоже влюбилась в писателя. Правда, ей тогда было 13 лет, возраст Лолиты (именно в это время Беттина влюбилась в Гёте, по его стихам и не только и позже, предпочитала остаться наедине с письмом Гёте, нежели пойти к подружкам или на бал, почти как героиня рассказа, хранившая верность любимому).
И важный штришок, оммаж к истории Гёте: ещё не видя нового своего соседа, героиня (девочка) думала, что он — седой и милый старик (видела груды его книг при переезде).
Но второе и трепетное свидание с писателем, у героини случилось как раз в возрасте Беттины фон Арним.
И ещё одна тень Гёте: у писателя, в рассказе, был чудесный старый слуга — Иоганн. Пронзительнейший и важнейший момент в рассказе — спустя года, лишь он один, а не писатель, узнал в женщине — того самого ребёнка, который когда-то влюбился в писателя.
Беттина потом издала эту переписку с Гёте, под названием — Переписка Гёте с ребёнком.
Рассказ начинается почти сразу, с трагедии. Точнее.. с важного символизма.
Некий писатель вернулся с трёхдневной поездки в горы, и дома его ждали письма, и одно письмо с незнакомым почерком, увесистое, он отложил.
Почти тридцать страниц письма — возраст той самой незнакомки (ей 28-29 лет).
Только женщина может в нравственном метампсихозе, перелить всю свою душу — в письмо.
Душа на ладони..
Письмо начинается с самых страшных для женщины слов: мой ребёнок умер.. (внимательный читатель заметит, что она гипнотически повторяет в письме эти страшные слова, ровно столько раз, сколько лет она находится в разлуке с любимым: мрачный символизм: ребёнок умирает в том возрасте,в каком она влюбилась в писателя).
И дальше следует исповедь женщины. Исповедь, которую она пишет рядом с гробиком, но чуткий читатель ощущает, что письмо для этой женщины — как бы колыбелька, где открыл глазки и улыбается ручонками, новый её ребёнок, словно она только что родила его: это её любовь.
Ибо любовь для женщины — это её вечный первенец, которого она вынашивала под сердцем. Бьющий ножками младенец-сердце.. о, как мне это знакомо, смуглый ангел. С последнего нашего секса.. я беременен около двух лет. Как слон. Слониха, точнее..
Только в России так странно эволюционируют: мужчина-енот-каракатица-беременный слон-грустный дождь за окном..
Важный символ: писатель вернулся с трёхдневной поездки в горы.
Горы — символ небес. Там живут боги и музы. Это почти воскресение Христа. Ведь он вернулся на своё д.р. У Цвейга это вообще тайный мотив рассказа — писатель-бог. Три ночи, писатель проведёт с Той самой женщиной. Три встречи у него будет с ней, за всю жизнь… как в русской сказке про невод и старика.
Если бы я был режиссёром в театре, я бы начал так: в полупрозрачной, как кокон, спальне, сквозящейся звёздами и белыми розами, за столиком сидит девочка в лиловой пижамке и пишет письмо - писателю, в которого влюблена, но словно лепестки опадающей розы, проходят года, девочка взрослеет на сцене, и одно и то же письмо, дописывает девушка, женщина..
Комната как бы вся озаряется звёздным светом, и женщина превращается в ангела, исполинские лучезарные крылья которого, расплёскиваются по спальне, разрывая жаркую тесноту стен с цветущими белыми розами на обоях, словно — корсет: женщина умирает, но её любовь бессмертна, потому что душа женщины — это любовь (когда это поймёт религия, я не знаю, быть может никогда).
Метафизическая прелесть рассказа в том, что писатель переехал в новую квартиру, в которой раньше жила ужасная семейная пара, которая вечно дралась и женщина была в крови.
Так новые чистые души вселяются в новое тело. Писателю тогда было около 25 лет, и в него влюбилась соседская девочка, дочка вдовы.
По сути — писатель не знал, что его соседка — обыкновенный ангел, и Та самая муза, которой бы позавидовал и сам Петрарка. Проще говоря — соседкой писателя, была Сама Любовь.
Девочка беззаветно влюбилась в писателя, она буквально дышала им, проводила вечера и ночи возле двери, ночуя на полу, смотря в дверной глазок, как астроном смотрит на далёкую таинственную звезду, которую он открыл.
Знаю, что многие читатели скажут: девочка просто была больна им. Или просто.. больна. Это не любовь: девочка могла потратить жар своей души на более разумные вещи. Это было замещение умершего папы, подростковая одержимость и т.д.
Ну что тут сказать? Мне жаль таких читателей. Как жаль тех, кто не верит в любовь, или не видит гения Пушкина или Рахманинова.
Это вообще беда людей, когда они смотрят на жизнь — морально, этим франкенштейном, который однажды изувечит человечество и убьёт его.
Потому что это типично моральная девиация — орфеев огляд на мерзость обобщения: мол, очень много девочек-подростков сходят с ума по музыкантам, падают в обмороки от любовного томления так, как не снилось и Татьяне Лариной и Беатриче и Джульетте, но это — не любовь, а почти истерия и таким «девочкам и мальчикам» по сути, пофигу, от кого падать в обморок: на месте объекта любви, рокера Валеры, мог быть и рокер Игнат, прости господи.
Мерзость морали в том, что тоталитарно обобщая, она не замечает тех самых божественных 2-3% процентов исключения: настоящая, небесная любовь.
Почему мы не удивляемся в Евангелии, вечным словам о том, что Любовь милосердствует, долго терпит, прощает… это максима Любви, без этой максимы, жизнь — убожество.
Так почему мы читаем красоту искусства, как газету, привыкнув читать бульварное чтиво, развратив себя им и уже не видя евангелический свет красоты, просиявший в сердце тех или иных героев, не видим Максимы этой любви?
Быть может, Цвейг написал один из лучших апокрифов самой экзистенциальной сказки Андерсена — Русалочка.
Девушка в рассказе, была словно не от мира сего, из глубин.. но не водных уже, но — небесных. И она полюбила Человека. Писателя, который и не подозревал, что за стеною, живёт Та, с кем он общается почти спиритически — мир Красоты и небесных чувств в искусстве.
Вот только беда этого писателя в том — что Цвейг гениально вывел его.. как — милого мерзавца. Он творит прекрасное, нежное, от чего млеют женщины.. к нему на квартиру часто ходят женщины.. а сердце девочки медленно разрывалось от боли, она росла, и боль сердца росла, как солнце, в конце света, расширяясь и заполняя орбиту Земли.
Русалочка утратила голос. Девушка из рассказа — утратила голос судьбы, она каждый год, на др. писателя, тайно дарила ему белые розы (которые он ей однажды подарил, переспав с ней).
И в конце рассказа, эти розы, становятся флористической транскрипцией белой пены, в которую превратится Русалочка, той самой пеной, из которой родилась Афродита: пены.. в которую вернётся Любовь, которая не нужна людям в этом чудовищном мире Людей, где о любви любят романтически помечтать с книгой, но распинают её и не верят ей, столкнувшись с ней: не узнают её.. боятся её, как чёрт — ладана (словно высвечивая подлинную природу человека и морали — бесы).
Экзистенциально важный момент: три раза за жизнь, писатель сталкивался с героиней, которая дышала им, фактически — была Его Душой, а он не узнавал её. А не узнать, или пройти мимо своей души или Любви — всё равно что чуточку умереть.
Для морали — это так же непонятно и чуждо, как для австралопитека — Достоевский или мелодия Рахманинова.
Кто-то из читателей скажет: ах, она сама виновата… если любила, могла бы быть по-настойчивей и не робеть так, и не ожидать так по-детски, что Он узнает её спустя много лет, ибо и узнавать то ничего: ну видел пару раз подростка… ну видел один раз юную девушку, переспал с ней. Потом спустя года спутал её с проституткой и «снял» её.
Право, почему она так расстроилась, что её не узнали, почему она требовала, чтобы её узнали?
Это очень наивные вопросы, их может задавать только невежественный читатель, который читает красоту — как газету.
Девушка и писатель — из разных миров. Ноуменально, почти как Русалочка и принц. Писатель думает, что он — наделён божественным даром, он — Творит! А на самом деле, он — пустышка, а настоящий творец и посланник Небес — Она.
Но её судьба молчит, как Русалочка. Она интуитивно чувствует, что он, Человек, не поймёт и не примет Такой любви, всеобъемлющей.
Женщина мучительно переживает не потому, что он не узнал её, посюстороннюю, ей метафизически больно, что он не узнал Её — в вечности, Её божественный лик, образ и подобие божие — Любовь.
И тут возникает вопрос, похлеще чем у Гамлета: если писатель, на протяжении многих лет, три раза (сказочное число), встречаясь с Той самой женщиной (в образе ребёнка, юницы и женщины), не узнал в ней Единый её лик, не узнал в ней Божественную любовь и Красоту, Музу, ту самую… спрашивается: он писатель вообще? Кто он? Обычный пошляк, пишущий мерзость, от которой почему то млеют люди. Как это часто бывает с искусством: если долго млеть от сладкой пошлости, то утрачивается способность видеть божественное.
Рикошетом, я сталкивался с таким в жизни: современные писатели, искренне считающие себя «писателями» одарёнными… но как и герой Цвейга, сталкиваясь с вечной красотой в искусстве — высокомерно глумясь над отглагольными рифмами Пушкина, Блока, Ахматовой, сталкиваясь со сложной красотой текстов Платонова, Цветаевой, Набокова.. не важно, они увечат эту красоту, распинают её, расчленяют даже, что ещё хуже: выбирая из их текстов самое поверхностное и «сладенькое».
Спрашивается: что может написать такой писатель, который насилуют красоту и тотально не разбирается в красоте?
Бессознательная брезгливость к таким «пысателям» возникает.
Цвейг чудесно обыгрывает в образе такого горе-писателя — образ Бога, против которого в итоге и бунтует наша героиня, ибо она понимает, что у неё — небесная любовь, и вот, бог оказывается таким же пошляком, как и писатель — творя как слепец, добро там, где это не нужно, где люди сыты любовью, и забирая у её небесной любви, последнее, — ребёнка от любимого человека, а значит и душу её.
Её небесная любовь, становится как бы высшим бунтом против Бога, словно бог сам в себе расколот: пусть Христос и сказал, что он — есть любовь, но мораль словно тормозит дальнейшее цветение этой святой мысли: и любовь значит, есть Христос, и значит всё что мешает любви — мерзость и зло, и не важно — эпоха это, мнения толпы, мораль, человеческое, мужское или женское, божественное или земное.
Самое поразительное в рассказе, это ивано-карамазовский бунт женщины против бога… точнее, не против бога, а как люди и мораль понимают Бога.
В итоге, происходит почти кафкианское волшебное превращение Любви: Женщина становится всецело Любовью, Богом, творцом: она — божественная незнакомка: это её пантеизм любви: она не женщина больше, она — сама любовь, она розы для любимого, она звёздная ночь, нежно светящая над домом писателя, она шелест листвы.. мимо которой Он прошёл.
Когда писатель в конце рассказа, прочитал последние строчки обнажённой души: женщина, которая его любила так, как не снилось Джульетте и Петрарке — умерла, он.. романтически расчувствовался, его руки — ах! — задрожали, с письмом, и ему представился романтический образ… печальной мелодии, почти как в рассказе Куприна, Гранатовый браслет, представился образ нежного бесплотного видения..
Мне просто интересно узнать.. сколько читателей, расчувствовались нежно, читая эти прекрасные строчки и.. сели в лужу?
Потому как Цвейг, ясно даёт понять, что этот «романтик-писатель» — мерзавец, который превратил вечную и распятую любовь женщины — в очередной романтический штришок в своей судьбе или в своём новом модном и прелестном романе, от которого растают сердечки многих женщин, не догадывающихся, что восхищаться таким — святотатство над подлинной любовью.
О мой смуглый ангел.. ты ведь знаешь, между нами — нечто большее, чем просто любовь. Тем и мучительней сознавать, что мы не вместе.
Боже, читая о том, как героиня рассказа дышала объектом своей любви и бредила им… целуя даже ручку двери, к которой он прикасался или даже окурки его.. я узнавал в героине — себя.
Помнишь моё нежное сумасбродство, когда я специально полетел в августе на самолёте в Москву.. чтобы просто, ночью, поцеловать твою милую дверь на 23-м этаже, и прильнуть к ней, с флоксами и незабудками?
Я не дарил тебе цветы, чтобы не бередить тебе раны, и чтобы твой любимый человек не ревновал. Но твоя дверь утром, нежно пахла цветами.. словно я танцевал ночью с твоей дверью, справляя твоё день рождение, а потом сидел под ней на тёмной площадке с букетом цветов и читал.. двери — стихи о тебе, неземной, у тебя был день рождения и тебя в эту ночь ласкал твой любимый. А я ласкал твою милую дверь: на двери остался мой призрачный поцелуй.. словно тень мотылька.
Этой ночью мне приснилось.. как я снова лечу в Москву, вымазываюсь грязью и травкой, и как лунатик-партизан, ложусь в траву за кустом, возле тропинки, по которой ты ходишь так часто, и протягиваю свою загримированную, под травку и смуглую тропинку, руку — и по ней целый день ходят люди, наступают на неё… но — под вечер, по тропинке идёшь ты, ангел мой, и твоя сладкая ножка наступает на руку мою, которую ты не видишь, думая, что это травка и глина.
Ты проходишь мимо, обнимая своего возлюбленного, а я.. грязный, как енот в медовый месяц, и счастливый, вылезаю из своего убежища в кустах и подношу израненную руку, к лицу, и нежно целую её: потому что на неё наступила твоя чудесная ножка.
Однажды я воплощу свой сон в жизнь, любимая. Смотри внимательней под свои милые ножки..
И не пугайся, если однажды, твою сладкую ножку робко поцелует в парке, кто-то, похожий на счастливую и чуточку пьяную сирень.
Тебя поцелует сирень-незнакомец..
И эту рецензию писала влюблённая в тебя — сирень.
231 понравилось
