Дело Артамоновых

Говорят, а ты - не слушай! Ты - забывай! Скажут при тебе пакость, а ты - забудь.

Измена интересам сословия должна бы караться как уголовное преступление, в сущности -- это государственная измена... Я понимаю какого-нибудь интеллигента, Горицветова, который ни с чем не связан, которому некуда девать себя, потому что он бездарен, нетрудоспособен и может только читать, говорить; я вообще нахожу, что революционная деятельность в России -- единственное дело для бездарных людей...

Жили, жили, а -- вот... Не умеем. Терпенья нет.
Чувствуя, что слова монаха тревожат его, Артамонов старший проворчал:
-- Баловство. Крепостное право терпели, а воли не терпят! Слабо взнузданы.
Никита промолчал.
-- При господах -- не шлялись, не бродяжили.

Ты что-то часто говоришь об этом: портятся люди, портятся. Но ведь это дело не наше; это дело попов, учителей, ну -- кого там? Лекарей разных, начальства. Это им наблюдать, чтобы народ не портился, это -- их товар, а мы с тобой -- покупатели. Всё, брат, понемножку портится. Ты вот стареешь, и я тоже. Однако ведь ты не скажешь девке: не живи, девка, старухой будешь!

Поругался ты с Ильёй?
Было стыдно рассказать о том, что произошло у него с сыном; он проворчал:
-- С детями -- не ругаются, их ругают.

Вон она, правда! Дедушка твой её начал, я туда положил всю жизнь, а теперь -- твоя очередь. Только и всего. А ты что? Мы -- работали, а тебе -- гулять? На чужом труде праведником жить хочешь? Неплохо придумал! История! Ты на историю плюнь. История -- не девица, на ней не женишься. И -- какая там, дура, история? К чему она?

- Ты погоди...

- Недолго - могу, а долго годить - года не годятся...

Он не мог поняты что же это, как же? Люди работают, гремят цепями дела, оглушая самих себя только для того, чтоб накопить как можно больше денег, а потом - жгут деньги, бросают их горстями к ногам распутных женщин? И всё это большие, солидные люди, женатые, детные, хозяева огромных фабрик.

Тихон ворчал:
-- Конец всем Каинам. За что брата убили?

Смеяться над рыженьким зятем не было удовольствия, этот сам себя умел высмеивать, он явно предпочитал ударить сам себя раньше, чем его побьёт другой.

-- Хороший поп, -- сказал Тихон. -- Я у него на исповеди бывал. Хорош. Только он притворялся попом из бедности своей, а по-настоящему в бога не верил, так думаю.
-- Нет, он -- веровал во Христа. Каждый по-своему верует.
-- Оттого и смятение, -- твёрдо сказал Тихон и снова нехорошо усмехнулся: -- Додумались...

Я три года везде ходил, я видел: ух, как обозлились! А злятся -- не туда. Друг против друга злятся; однако -- все виноваты, и за ум, и за глупость.

-- Да, -- сказал монах, -- веры мало; я после войны с солдатами ранеными говорил, вижу: и солдат войне не верит! Железо, Яша, железо везде, машина! Машина работает, машина поёт, говорит! Железному этому заводу жития и люди другие нужны, -- железные.

- Что ты всё девок родишь, куда их? Мне внучат надо, а не зятьев. Разве я для чужих людей дело затеял?

Никто не говорил с Артамоновым старшим, и он чувствовал, что все, кроме жены, считают его виновным во всём: в бунтах, в дурной погоде, в том, что царь ведёт себя как-то неумело.

-- Илья -- один из тех людей, которые смотрят на жизнь сквозь книгу и не умеют отличить корову от лошади.

-- Приходят, просят: научи! А -- что я знаю, чему научу? Я человек не мудрый. Меня -- настоятель выдумал. Сам я -- ничего не знаю, как неправильно осуждённый. Осудили: учи! А -- за что осудили?