Цитаты из книги Окаянные дни

Был народ в 160 миллионов численностью, владевший шестой частью земного шара, и какой частью? поистине сказочно богатой и с сказочной быстротой процветавшей! - и вот этому народу сто лет долбили, что единственное его спасение - это отнять у тысячи помещиков те десятины, которые и так не по дням, а по часам таяли в их руках!

Опять флаги, шествия, опять праздник - "день солидарности пролетариата с красной армией". Много пьяных солдат, матросов, босяков...

Призывы в чисто русском духе:
- Вперёд, родные, не считайте трупы!

Шёл и думал, вернее, чувствовал: если бы теперь и удалось вырваться куда-нибудь, в Италию, например, во Францию, везде было бы противно – опротивел человек! Жизнь заставила так остро почувствовать, так остро и внимательно разглядеть его, его душу, его мерзкое тело. Что наши прежние глаза - как мало они видели, даже мои!

(...) главное ощущение теперь, что это не жизнь. А потом это изнуряющее ожидание: да не может же продолжаться так, да спасет же нас кто-нибудь или что-нибудь - завтра, послезавтра, может, даже нынче ночью!

Какой позор! Патриарх и все князья церкви идут на поклон в Кремль!

Я теперь всеми силами избегаю выходить без особой нужды на улицу.  И совсем не из страха, что кто-нибудь даст по шее, а из страха видеть теперешние уличные лица.

Шли ночью по Тверскому бульвару: горестно и низко клонит голову Пушкин под облачным с просветами небом, точно опять говорит: "Боже, как грустна моя Россия!"
И ни души кругом, только изредка солдаты и бляди.

"В сущности, всем нам давно пора повеситься – так мы забиты, замордованы, лишены всех прав и законов, живем в таком подлом рабстве, среди непрестанных заушений, издевательств"

Лето семнадцатого года помню как начало какой-то тяжкой болезни, когда уже чув-
ствуешь, что болен, что голова горит, мысли путаются, окружающее приобретает какую-то жуткую сущность, но когда еще держишься на ногах и чего-то еще ждешь в горячечном напряжении всех последних телесных и душевных сил.

Все уверены, что занятие России немцами уже началось. Говорит об этом и народ: "Ну, вот немец придёт, наведёт порядок".

А буржуи будут ходить по театрам! Им запретить надо ходить по театрам. Мы вот не ходим.

Теперь народ, как скотина без пастуха, все перегадит и самого себя погубит.

Одна из самых отличительных черт революций – бешеная жажда игры, лицедейства, позы, балагана. В человеке просыпается обезьяна.

Борешься с этим, стараешься выйти из этого напряжения, нетерпеливого ожидания хоть какой-нибудь развязки — и никак не можешь. Особенно ужасна жажда, чтобы как можно скорее летели дни.

Светит солнце, идут люди, стоят у лавок очереди… и опять тупость, безнадежность, опять впереди пустой долгий день, да нет, не день, а дни, пустые, долгие, ни на что не нужные! Зачем жить, для чего? Зачем делать что-нибудь? В этом мире, в их мире, в мире поголовного хама и зверя, мне ничего не нужно…

И физически больно от отвращения к нему...

Я теперь всеми силами избегаю выходить без особой нужды на улицу. И совсем не из страха, что кто-нибудь даст по шее, а из страха видеть теперешние уличные лица.