Портрет Дориана Грея

они глупость покрывают богатством, а порок — лицемерием.

— Если бы поскорее fin du globe!... Жизнь — сплошное разочарование.
— Ах, дружок, не говорите мне, что вы исчерпали жизнь! ... Когда человек так говорит, знайте, что жизнь исчерпала его.

конец света

Пред розовеющим фасадом
Я прохожу ступеней ряд.
Вся Венеция была в этих двух строчках. Ему вспомнилась осень, проведенная в этом городе, и чудесная любовь, толкавшая его на всякие безумства. Романтика вездесуща. Но Венеция, как и Оксфорд, создает ей подходящий фон, а для подлинной романтики фон — это все или почти все…

— Поздно молиться...
— Нет, никогда не поздно... Станем на колени и постараемся припомнить слова какой-нибудь молитвы… Кажется, в Писании где-то сказано: «Хотя бы грехи ваши были как кровь, я сделаю их белыми как снег».

Значит, вы полагаете...что один только бог видит душу человека? Снимите это покрывало, и вы увидите мою душу.

ему известно что-то обо мне. Как может быть чистой жизнь человека, в жилах которого течет такая кровь?

Но богатство и высокое положение — еще не все.

И в иные минуты Зло было для него лишь одним из средств осуществления того, что он считал красотой жизни.

Эпоха Возрождения знала необычайные способы отравления: отравляла с помощью шлема или зажженного факела, вышитой перчатки или драгоценного веера, раззолоченных мускусных шариков и янтарного ожерелья.

разрушает Время все прекрасное и неповторимое.

всякое душевное настроение человека связано с какими-то чувственными восприятиями

чувственная жизнь человека точно так же, как духовная, имеет свои священные тайны, которые ждут открытия.

Однако все теории, все учения о жизни были ... ничто по сравнению с самой жизнью.

в погоне за ощущениями, новыми и упоительными, которые содержали бы в себе основной элемент романтики — необычайность

истинная природа этих чувств еще до сих пор не понята и они остаются животными и необузданными лишь потому, что люди всегда старались их усмирить, не давая им пищи, или убить страданием, вместо того чтобы видеть в них элементы новой духовной жизни, в которой преобладающей чертой должно быть высокоразвитое стремление к Красоте.

Жизнь была первым и величайшим из искусств, а все другие искусства — только преддверием к ней.

Единственный герой его, молодой парижанин, всю жизнь был занят только тем, что в XIX веке пытался воскресить страсти и умонастроения всех прошедших веков, чтобы самому пережить все то, через что прошла мировая душа. Его интересовали своей искусственностью те формы отречения, которые люди безрассудно именуют добродетелями, и в такой же мере — те естественные порывы возмущения против них, которые мудрецы все еще называют пороками.

К чему наблюдать отвратительное разложение своей души?