Иуда Искариот

И вот разверзлись небесе и…………
Здесь кончилось человеческое, и мёртвые восстали.

И вот взошли солнца на небеса и наступило утро обещанной радости. И наступила та необъятная, великая и необыкновенная тишина, когда тихо всё: и земля, и небо, и всякий голос молчит, и море зеркально, и ветер пал, и нет ни шороха, ни всплеска, ни единого звука, хотя бы смеха детского. И тихо ждали все, любуясь красотой земли.

И, что бы каждый ни надевал, всё было хорошо, красиво и уместно: всё было красотою, что хотело быть красотою и радостью приветствия.

И торопливо украшались красотою люди. Ещё не все знали, что такое красота, но этого и не нужно было знать: было красотою всё, что хотело быть красотою и радостью приветствия.

И всем очень хотелось гулять, но было некогда: надо было украситься, быть готовыми к утру. И вот такой спешки ещё никогда не было на земле, даже в великий день творения её: в одну короткую ночь приукраситься всей красотою всему живому и всему сущему.

Все пришли звери, и только медведь запоздал: спал крепко, долго не мог проснуться, хотя и слышал сквозь сон клич архангелов; а когда проснулся, то сразу всё понял и всё узнал, поспешно заковылял на своих вывернутых лапах, ещё не вспомнил, что может так – и не идти, и не двигаться, а просто так.

И уже не стало ни верха, ни низа; ни вчера, ни сегодня; ни здесь, ни там – одно во всем, и все в одном, образ истинный и вечный. Неслышно и быстро преображалась земля под властью нового Царя, Господа всех сил, секиры разрешающей.

И ещё было время, делимая бесконечность, ужас возврата вечного: двигались стрелки по кругу, на колокольнях звонили часы, темнота наступала, а уже не стало и времени: начиналось вечное, что не измеряется, не движется, не течёт, а пребывает вечно – одно во всём, и всё в одном.

И ещё было пространство, делимая бесконечность, ужас возврата вечного, – и кто хотел делить его по-прежнему, тот ещё делил, и кто хотел идти или ехать или бежать, тот ехал и бежал; но уже не было и пространства, и становился человек там, где он хотел быть: здесь, там, везде – и здесь, и там, и везде.

И с того же часа стала преображаться земля. Ещё не наступило новое, а уже кончилось старое, растаяло, как дым, исчезло, как мучительный сон тысячелетний. Как будто их и не было никогда: отошли все заботы о жизни, страдание и печаль, болезни и смерть; и не стало никакой иной заботы у живущего, как только в радости и красоте встретить заутра грядущего Господа.

Трубным кличем архангелов было возвещено миру о грядущем воскресении всех мёртвых. Заутра во славе грядет Господь всех сил, и мёртвые восстанут из гробов.

С половины Великого поста Качерин почувствовал, что в мир надвигается что-то крупное, светлое и немного страшное в своей торжественности. И хотя оно называлось старым словом «праздник» и для всех других было просто и понятно, Качерину оно казалось новым и загадочным, – таким новым, как сознание своего существования.

Весь мир живых людей и неживых предметов говорил на одном весёлом, звучном языке. Качерин один не понимал этого языка и мучился от дикого сознания одиночества.

Качерин чувствовал, что в жизни для него всё уже кончилось и теперь безразлично, останется ли он дома или пойдет в церковь. И ему захотелось пойти, чтобы увидеть, как веселы и счастливы все люди и как несчастлив только он один. Он нарочно будет смеяться и шутить, и никто не догадается, что этот юноша, такой молодой, такой хороший и весёлый, думает о смерти и только одной её жаждет.

Настоящее точно провалилось куда-то, и люди думали об одном будущем.

Молчание жены, смягченное стенами, было упорно, тяжело, как свинец, и страшно, так страшно, что в самый жаркий день о. Игнатию становилось холодно.