Уик-энд на берегу океана

...женщины обожают, когда говорят о душе́, особенно если их в это время по заду гладишь.

– Красиво, когда ноги длинные, по-моему, – сказал он, – сразу чувствуется класс. У моей жены ноги длинные, и поэтому она похожа на лилию.
– У лилии нету ног.
– Я знаю, что говорю. Моя жена похожа на лилию.

...Сколько глупостей! А сейчас всему этому конец! Совсем конец! Просто уже потеряло всякий смысл. Возможно, никогда смысла и не было! Ни в чем не было. Не было в войне 1914-1918 годов, ни в теперешней, и во всех, что были раньше, и во всех, что будут потом!

Для меня война - абсурд. И не только эта или какая-нибудь другая война. Все войны. Отвлечённо, как таковые. Без исключения. Без предпочтения. Иначе говоря, не существует справедливых войн, или священных войн, или войн за правое дело. Война как таковая - абсурд.

– Ну, а вы что думаете об этой войне? - спросил он точно таким тоном, как спрашивают: «нравится ли вам этот фильм, эта пьеса, чай?».

Если я в этой жизни не выскажу все, что думаю, то когда же и высказываться?

Одно меня огорчало – детей у нас не было. Даже к врачам ходили. Говорят, все дело в жене. Она… она…
Он запнулся, вспоминая нужное слово.
– Бесплодная?
– Да нет, – возмущенно возразил Пино, – откуда ты взял? Просто не может иметь детей, вот и все.

– Значит, он скоро вернется?
– О нет, капитан Фири тратит на чай не меньше сорока пяти минут.
– Да, видать, он из медленно пьющих.
– Не сказал бы, – задумчиво произнес томми, будто решал сложную задачу. – Скорее он быстро пьющий, но медленно закусывающий.

Для меня война – это скобки. Но я не могу всю свою жизнь прожить в скобках.

– Как она на твой вкус?
– Недурна. Только насчет бюста слабовато.
– Вот уж без чего обойдусь, – сказал, стараясь быть беспристрастным, Александр, – мне бюст ни к чему.

Чтобы любовь оказалась удачной, необходимо в нее сильно верить. И потом в нее надо продолжать верить, даже если верится всего наполовину.

Как бы человек ни храбрился, у него, запомни хорошенько, только одна пара кое-чего. А не три, не четыре или, скажем, не полдюжины. Пара, всего только пара – и ничего не попишешь!

В мирное время жизнь сложна и гармонична. Встречаешь одних и тех же людей, снова их видишь, теряешь из виду, потом снова встречаешь. Любая история твоей жизни завязывается и развязывается гармонично, как в классических трагедиях. А на войне все разъято, нелогично, не имеет ни продолжения, ни связи.

– Я понимаю, – добавил он, забравшись на свой насест, – призыв… Но даже с этим чертовым призывом вас все равно здорово расколошматили.
– А ведь мне казалось, – быстро отозвался Майа, – что вас тоже расколошматили.
Наступило молчание. Англичанина, казалось, удивила такая постановка вопроса, и он задумался.
– Верно, – сказал он наконец вежливо, – и нас тоже расколошматили.
Но Майа почудилось, будто эта мысль лишь впервые пришла англичанину в голову и даже сейчас он принял ее не без оговорок.

– А разве у учителей такой уж серьезный вид?
– Да я не об том. Я одного знал, такой весельчак был, а все-таки вид у него… Я вот что тебе скажу, раз они учат ребятишек, у них у всех такой вид делается… Вид у них такой, хочу тебе сказать, будто они за тобой все время следят, как бы ты глупость не сморозил.

Он откинул голову и широко открыл глаза. И тут все звезды померкли разом. И он даже не успел понять, что это была смерть.

   – Вот оно как люди богатеют, – сказал Александр. – Оказывается, проще простого.
   – Верно, – подтвердил с набитым ртом Майа, – проще простого. Надо только страстно любить деньги. И в сущности именно поэтому не так-то много людей богатеет. Редко, когда люди любят что-нибудь со всей страстью.

– Поди ж ты! Прямо не верится! Отказался от денег! А может, он… того… тронулся?
– Нет. Просто он деморализован, вот и все.
– Деморализован? – переспросил Ниттель. – Ну и словечко! Деморализован! Хоть бы все они деморализовались. Ах ты господи! Вот было бы здорово.

Там впереди догорало судно, бродившие по берегу солдаты мимоходом оглядывались на пожар. А судно пылало. Одинокое, забытое богом и людьми. На еще светлом небе четко выделялась его громада в ореоле высоких языков пламени. Было тепло. Медленно спускался прелестный июньский вечер, и море было до того спокойным, что волна, набегавшая на берег, бесшумно замирала, не оставляя на песке даже полоску пены…

— ...Убить человека — при всех обстоятельствах абсурдно.
— Почему?
— Да потому, что сама природа берет это на себя. И подсоблять ей в таком деле — просто гнусность.