А зори здесь тихие. В списках не значился. Рассказы

- Люди умирают, Коля. Ты счастливый, ты можешь ещё не думать об этом.

Войну не перекричишь. Она выстрел слышит, а голос — нет

- Не носи. Воду не носи. Зря. К утру помру.
Он сказал это так просто и спокойно, что они не стали разуверять его. Он действительно умирал, ясно осознавал это, не отчаивался, а хотел только смотреть в небо. И они поняли, что высшее милосердие - это оставить Денищика одного. Наедине с самим собой и с небом. Они подсунули под него шинель, пожали вялую, уже холодную руку и ушли. За патронами для живых.

- Схоронил?

• Схоронил, - вздохнул пограничник. - И никто не узнает, где могилка моя.

На изрытом взрывами дворе валялись серо-зеленые фигуры: двое ещё шевелились, ещё куда-то ползли в пыли, но Плужников не стал по ним стрелять. Это были раненые, и воинская честь не допускала их убийства. Он смотрел, как они ползут, как подгибаются у них руки, и спокойно удивлялся, что нет в нем ни сочувствия, ни даже любопытства. Ничего нет, кроме тупой, безнадежной усталости.

Оружие давало не только возможность действовать, не только стрелять по врагу, засевшему где-то в самом центре крепости, - оружие обеспечивало личную свободу, и он хотел заполучить его как можно скорее.

- Не воруем, - солидно сказал старшина. - Прячем.

Противоречивые чувства странно переплетались сейчас в нем. Горечь от гибели тети Христи и Степана Матвеевича и тихая радость, что рядом - хрупкая и беззащитная девушка; ненависть к немцам и странное, незнакомое ощущение девичьего тепла; упрямое желание уничтожать врага и тревожное сознание своей ответственности за чужую жизнь - все это жило в его душе в полной гармонии, как единое целое.

Еще не было Хатыни и еще не погиб в Белоруссии каждый четвертый. Но этот каждый четвертый уже стрелял. Стрелял, и эта земля становилась для фашистской армии адом. И преддверием этого ада была Брестская крепость.