Цитаты из книги Редеманс

В двадцать восемь лет по своим школьным возлюбленным тоскуют лишь те женщины, которые за ними замужем.

Неделя эта явно не задалась, если обвинение в убийстве – еще не самое худшее, что со мной может случиться.

Мне уже начать переживать, что у моей восьмидесятилетней соседки сексуальная жизнь гораздо увлекательней и насыщенней, чем у меня?

Именно в такие моменты понимаешь, что стареешь – когда не чувствуешь себя человеком, пока не вольешь в себя дежурные восемьдесят миллиграммов кофеина и не пролистаешь все новостные ленты.

Знаете, у каждого человека есть темная сторона. У кого-то больше, у кого-то меньше, но никто не хочет в этом признаваться. Мы надеваем маску и делаем вид, что тьмы не существует.

— Дело не в том, что я не могу любить, — объясняет он. — Просто у меня это проявляется по-другому. Моя версия любви — это своего рода одержимость. Это поглощение. Контроль. Защищенность, возведенная в крайнюю степень.
И даже если бы я мог выбирать объект своей привязанности, большинство людей не захотели бы такого и даже не пережили бы... но ты...
Но ты, при всем стремлении к самосохранению, хочешь и можешь. — Пауза. — И я люблю тебя.

— Ты же не можешь серьезно стоять здесь и утверждать, что предпочитаешь провести свои дни не со мной, а в тюрьме.
— Предпочитаю? Нет. — Качаю головой и с искренним разочарованием добавляю: — Но все эти годы ты делал, что хотел, и плевать тебе было на последствия.

Я смотрю на него с тревогой.
— И где, по-твоему, этот дом?
— Конечно, рядом со мной, — отвечает он, будто это и так ясно.

Поппи, тебе нужно либо выбрать полосу, либо вовсе убраться с дороги.

— В этом ты весь. Заташил ее под венец, пока она не успела передумать, и не сказал никому, даже собственным родителям.

За создание совершенства придется расплачиваться. К тому же... — Он ставит стакан с виски на стол. — Лучше бы тебе побеспокоиться о себе, а не о моем сыне. Может, я и создал монстра, но сейчас он стал твоей проблемой.

— Так значит, теперь это принадлежит тебе? Все это...
— Нет, милая. Все это принадлежит нам.

— Когда ты так внезапно ушла, я был убит горем. Я никогда... — Адриан замолкает, сморщившись, как будто попробовал что-то горькое. — Я не знал, что могу чувствовать себя так.
— Чувствовать — как?
Он встречается со мной взглядом.
— Брошенным.

— Спасибо тебе. За все. Особенно за то, что приютил бродяжку.
Его улыбка бесконечно лучезарнее моей.
— Ты не бродяжка. Ты друг, которому нужна помощь.
И я вижу, что он говорит искренне.
Нет никаких кавычек в слове «друг». Никаких тайных ожиданий по поводу того, что я здесь ночую. Никаких условий.
Том помогает мне просто ради того, чтобы помочь.

— С тобой все хорошо? — Тяжелая ладонь ложится мне на плечо, возвращая в реальность. — Ты дрожишь.

«Ты дрожишь», — слышу я у себя в голове голос Адриана, тихий и слегка насмешливый, и чувствую его руку на своем…

— Будь там поосторожнее, милая.

Ироничное пожелание, учитывая, что самая большая угроза не где-то там, а прямо здесь, на семидесятом этаже, в кашемировом свитере, сладко меня целует.

Но я киваю. И сбегаю.