Цитаты из книги Дубровський

Англоман выносил критику столь же нетерпеливо, как и наши журналисты.

"Я не в состояний жертвовать необходимым, в надежде приобрести излишнее"-Герман

Никогда злодейство не будет совершено во имя ваше. Вы должны быть чисты даже и в моих преступлениях.

Родители мои, люди почтенные, но простые и воспитанные по-старинному, никогда ничего не читывали, и во всём доме, кроме Азбуки, купленной для меня, календарей и Новейшего письмовника, никаких книг не находилось.

Однажды человек десять наших офицеров обедали у Сильвио. Пили по-обыкновенному, то есть очень много...

Жизнь армейского офицера известна. Утром ученье, манеж; обед у полкового командира или в жидовском трактире; вечером пунш и карты.

Она увидела, что храбрость и гордое самолюбие не исключительно принадлежат одному сословию..

"Где стол был явст, там гроб стоит." "

— А зачем с тобою топор?

— Топор-то зачем? Да как же без топора нонече и ходить. Эти приказные такие, вишь, озорники — того и гляди...

— Ты пьян, брось топор, поди выспись.

— Я пьян? Батюшка Владимир Андреевич, бог свидетель, ни единой капли во рту не было... да и пойдет ли вино на ум, слыхано ли дело, — подьячие задумали нами владеть, подьячие гонят наших господ с барского двора... Эк они храпят, окаянные; всех бы разом, так и концы в воду.

А в ненастные дни Собирались они Часто; Гнули – Бог их прости! — От пятидесяти На сто, И выигрывали, И отписывали Мелом. Так, в ненастные дни, Занимались они Делом.

Я не смею пасть к вашим ногам, благодарить небо за непонятную незаслуженную награду. О, как должен я ненавидеть того...но чувствую, теперь в сердце моем нет места ненависти.

- Этот Германн, - продолжал Томский, - лицо истинно романическое: у него профиль Наполеона, а душа Мефистофеля. Я думаю, что на его совести по крайней мере три злодейства.

При возвращении с кладбища начиналася тризна в честь покойника, и родственники и друзья бывали пьяны два-три дня или даже целую неделю, смотря по усердию и привязанности к его памяти. Сии древние обряды сохранилися и поныне.

Сам Кирилла Петрович, казалось, любил ё более прочих, и черноглазый мальчик, шалун лет девяти, напоминающий полуденные черты m-lle Мими, воспитывался при нём и признан был его сыном, несмотря на то, что множество босых ребятишек, как две капли воды похожих на Кирилла Петровича, бегали перед его окнами и считались дворовыми.

Дубровский держал в руке открытую книгу, но глаза его были закрыты.

«Уж полночь близится, а Германа всё нет.»

"Пиковая дама"