Стены

Моя мама говорила, что у Марка развита горловая чакра, отвечающая за творчество. Союз мужчины и женщины, основанный на уровне горловой чакры, – творческий союз, союз художника и музы. Но восемьдесят процентов всех отношений в мире основаны на уровне второй чакры Свадхистаны – половой. Это симпатия на уровне внешности, эмоций, совместимости в сексе. Ну нет, у нас точно не так, говорю я. Нас связывает нечто большее, чем секс, у нас с ним точно союз по горловой чакре. Хоть я и не муза для Марка и он вообще не верит в мой талант, но мы только и делаем, что треплемся о музыке!

– Я не знаю, чем мне заниматься, Марк. Не понимаю, чего я хочу от жизни.
– У тебя классно получается писать, – сказал он. – Не желаешь написать книгу?
– О чем? О нас?
– Как скучно. Кто мы такие, чтобы люди побежали покупать книгу о нас? Ты можешь совместить свой полет фантазии с исследовательской работой и написать книгу о каком-нибудь малоизвестном композиторе двадцатого века. Мало ли их было, одиноких гениев, чьи современники еще живы. Ты могла бы взять у них интервью. Представляешь, какое важное дело?

Все, что способно вызывать какие-то чувства, имеет свою тональность. Бывает, я выглядываю на улицу и вижу: сегодня ми-бемоль минор – почти белое облачное небо и убаюкивающий шелест опавших листьев. Однако тональность – лишь переменчивое настроение, пребывать постоянно в одной невозможно. Ля минор – это досада, грусть по мелочам, которая забывается сразу же после того, как ее выскажешь. До мажор напыщенно торжествен, в то время как ре мажор уютен и светел. Си минор – это синий цвет обоев в нашей комнате (отец разрешил нам их переклеить).

Начиная с детства, я чувствовала себя не такой как все. Я всегда знала, что мне предстоит особенный путь, и он будет длинным. Каждый бывший гот скажет, что готика – это состояние души, требующее самовыражения. А самовыражение – это в первую очередь про внешность. На эксперименты с внешностью меня вдохновил телевизор.
В детстве, когда мне надоедало перечитывать в десятый раз одни и те же книги, я включала его – в эфире постоянно крутили что-то новое. Я проводила дни наедине с телевизором. В нулевые показывали много запоминающейся рекламы, намертво застревающей в голове и порождающей море шуток. Хотя не все ролики были смешными.

Я не могла не замечать присутствие смерти в городе. Мне всегда казалось, что над Иркутском реет незримый флаг смерти. Будто всеми нами правит смерть. Конечно, так оно и было.
Иркутск – город кладбищ. Он ими пронизан, изрыт могилами. Каждый иркутянин знает, что на месте центрального парка культуры и отдыха было самое большое городское кладбище – Иерусалимское. Большевики варварски разорили его: могилы были разграблены, плиты разрушены, часть из них пошла на фундамент строящихся домов, но многие останки так и лежат в той земле. В 2016 году власти наконец поняли, что парк развлечений на костях – это кощунство, и из парка убрали все аттракционы, а также отреставрировали старую кладбищенскую Иерусалимскую церковь.

– Марк, а если бы ты был музыкой, то какой?
– Я? Вторым концертом Рахманинова, наверное. Вот бы однажды выступить с ним где-нибудь в большом зале.
– А я была бы третьим Бранденбургским концертом Баха.
– Дорогая, прости, ты хороша, но не идеальна.
– Пф-ф.
– Ты и Бах? – продолжает нудеть он. – Сомневаюсь. Для Баха мозги должны быть в полном порядке. Гармония духа и тела по Платону. А ты расшатана до предела. Ты была бы какой-нибудь резкой крипотой вроде Шнитке или Пендерецкого.
– Ну спасибочки.
– А что, я люблю Шнитке. И тебя люблю, чудила.

Книга успокаивала мое волнение перед переездом, ведь мне предстояло переосмысление своей жизни в новом, большом пространстве. Как не затеряться в нем? Я решила с ним подружиться. Рассматривать фасады домов, интересоваться, когда они были построены и кто в них жил, примечать черты комнаты, улицы, города. Не суетиться, не ходить одними и теми же маршрутами. Я буду разглядывать людей, сидящих в кафе, фантазировать, как каждый из них живет. И конечно же, записывать это, ведь почти все проходит и забывается, а счастливыми нас делает только то, что осталось. Не стоит тянуть с заметкой – чем она свежее, тем лучше.

В тот день, когда мне поставили диагноз «шизофрения», я была угашена мощными дозами лекарств и не смогла понять, что это значит. Я была под действием препаратов много дней. Тогда я еще ничего о них не знала. На современных препаратах можно даже жить обычную – вру, конечно, – не совсем обычную жизнь. Но в Иркутской психиатрической больнице, словно пользуясь беззащитным положением человека в психозе, меня накачивали плохими, устаревшими лекарствами. Такие лекарства парализуют умственную деятельность, и мыслительный процесс становится как у тупой невозмутимой коровы: разве что только вокруг не альпийские луга, а обоссанные матрасы. Я не знала, что от этих лекарств можно набрать вдвое больший вес и что именно это со мной вскоре и произойдет.
Я пребывала в блаженном психофармакологическом неведении. Я ждала от лекарств, что они сделают мир из призрачного и зыбкого четким и понятным. По крайней мере, мне казалось, что нейролептики примерно так и должны действовать.