Цитаты из книги Некромантка

Даже теперь, после всего, она ничуть не жалела, что согласилась поехать в столицу, что хотя бы попыталась там прижиться, что познакомилась с собратьями – какими бы гадами и гадюками ни казались некоторые из них. Возможно, ей просто не хватило времени. Хорошо, ума, терпения, ответственности, выдержки тоже, но все это – дело наживное, да и на искренней изысканной придури, судя по Иву, можно построить себе неплохой образ. Петербург – удивительное место, настоящий город-хищник с острой пастью. Так чему удивляться, если при твоем приближении он сначала попытается тебя сожрать?

– Меньшего от тебя не ожидал, Ив! – А в школе говорил, не выйдет из меня толка, – поддразнил Ив. Бричка тронулась и начала выезжать со двора. За ней потянулось немало других: кутеж в ресторане под Ложей планировался и правда грандиозный, так что масштаб процессии можно было, наверное, сравнить с какими-нибудь древними гонками на золоченых колесницах. – Потому что ты бестолочью был! – в обычной лобовой манере напомнил Мишель, но тут же лукаво прищурился. – А впрочем, чародейская душа – потемки, с вами же не угадаешь…

– Так, подожди. – Алхимик помрачнел, прищурился. – Не нравится мне это твое лицо. Ив тебя украл, но скажи-ка… – он понизил голос, подался ближе, – что-нибудь ужасное и непоправимое случилось по пути? Какой-нибудь локальный апокалипсис? Шурочка смотрела круглыми глазами и смущенно сопела, гадая о подтексте. Что господин Алхимик так всполошился? Что может считать ужасным и непоправимым? Спрашивает, не крал ли Ив коней и не превращал ли в единорогов? Не сжег ли монастырь или трактир какой? Не предавался ли с Шурочкой порочной страсти на каких-нибудь уютных сеновалах? – Ну, претензии от кого-нибудь поступят? – Господин Алхимик поднес к лицу руку. Хотел погрызть ногти? Передумал, просто потер лоб, но все с тем же скорбным видом. – Пойми правильно, с ними никогда не угадаешь. Каждый раз, когда кто-то вот так укатывает или наоборот прикатывает, я в холодном поту. Знаешь, пара ведьм по пути сюда, когда я их приглашал, детьми перекусывали, кто-то станционного смотрителя в козла превратил… Если вы что-то по дороге натворили, лучше признайся, чтобы последствия сгладить прямо сейчас. – Нет-нет! – выпалила Шурочка и покосилась на Ива. Тот хохотал в компании красивых дам; у ног одной блаженно распластался упитанный… крокодил. – Мы не натворили ничего такого, Ив – так точно, а я… ну я надеюсь!

– Значит, ты хочешь, чтоб было «до шуток»? – Он прищурился. – Очень хочу, – призналась Шурочка, молитвенно складывая руки. Правда, незачем ведь портить настроение себе и ему, рассказывая грустные гадости и глупости. Про лис и уток, про гимназию, про шубу декана, про Шурку-Шкурку, про неудачное сватовство. У Ива-то, судя по одним только снимкам и портретам, было совсем другое детство, другая юность. Он может вообще решить, что она врет, чтоб его разжалобить, спросит, мол, «у тебя там что вообще был за жанр дома, драма или комедия абсурда?» Шурочка не знала и сама, не настолько разбиралась в литературе и театре. А еще все эти разговоры определенно сделают голос матери в голове громче, настырнее, противнее. Нет уж. Обойдется.

Фантазия резвится молодой ланью, встреча с таинственной Шурой Москвиной представляется спектаклем то в одних красках, то в других, то в одном жанре, то в другом. И так или иначе… это его будоражит. Как не будоражила давно ни одна постановка в Александринке. Пора себе признаться, его авантюра – тоже в какой-то мере побег, а не просто проветривание головы. Кто знает? Может, это он – девица в башне, без устали воспитываемая Алхимиком и обществом. Кто знает? Может, это он сбрасывает Шуре великолепную косу… ну хорошо, косы нет! И кто знает…

Ив опять вспомнил газетенку. Вроде у Шуры длинные волосы. Нет, не настолько, чтоб сбросить ему с башни… хм, а может, послать к ней стаю воронов, а небо тогда окрасить в свинцовый, заполнить облаками, тяжелыми, как океанская толща? Мрачно и изысканно… но нет. Больно грузно! Шура юная совсем, а еще у нее может быть аллергия на птиц. Ну что за проклятье, что за проклятье быть истинным художником! Другой чародей вообще поступил бы проще простого: прокрался бы, вскрыл дверь, взбежал по лестнице, закинул на плечо, утащил – и дело с концом! И неважно, какая там будет погода, как будет падать свет и все прочее. Но это ведь неправильная кража! Плохая! Никого, тем более девицу, на которую возлагаешь громадные надежды, так красть нельзя. Так кража в преступление превращается, а должна – в приключение. Удивительно, несколько букв всего отличается, а разница – качественная!

Как бы так украсть барышню, чтобы ей понравилось и на всю жизнь запомнилось? Первым сценарием Ива было, конечно, что-нибудь такое с драконами. Ну а что? Все любят драконов, драконы – изюминка сезона, например, вот последний роман с их участием зажег сердца впечатлительных девиц от шестнадцати до ста и за месяц продался тиражом, кажется, в сорок тысяч копий. С другой стороны, Александра Москвина… нет, не Александра, слишком она для Александры нескучная, пусть будет Шура, – точно не рядовая барышня. Даже судя по портретику в газете, где сняли ее сердитой, надутой, грозящей газетчику кулаком. Скорее всего, она популярные романы и в руки не берет, зато может любить что-то мрачное, в духе По и Шелли. И этот есть, как его, английская звезда… Стокер! У него была весьма недурная и умная, жутковатая, красивая книжка о загадочном и томном аристократе-кровососе. О! Может, нарядиться вампиром? Судя по иллюстрациям в тисненом черном томике, Ив на Дракулу, или как его там, даже похож. Волосами, глазами, любовью к стильным рубашкам… Идеально же! Тогда надо окрасить небо в алый, подзавить локоны, набелиться да и заявиться к Шуре в облаке шумных летучих мышей. С другой стороны… черт! Монастырь же! Алхимик, как узнает, открутит сначала уши, а потом голову, чтоб было дольше и мучительнее, особенно если пару сестер-монахинь хватит удар. У Ложи с попами отношения натянутые, значит, надо что-то попроще, побезопаснее! Но все равно чтоб шикарно! Да что же…

Матушка… нет, хватит сюсюканий! Мать. О чем ни начинала думать Шурочка – спотыкалась об нее, как об огромный валун, падала и расшибала коленки. Не обижалась, нет, давно уже. Скорее сердилась, недоумевала – и бодалась с правдой как могла. Может, Шурочка начиталась каких-то не тех книг, может, насмотрелась не на тех матерей, но почему-то все время в голове крутилось: «Родные должны любить тебя целиком». То есть и с большим носом, и с горбом, и с чародейством. И поначалу-то казалось: ее тоже, как могут, любят. В конце концов, если бы не любили, отправили бы в угрюмое захолустье «лечиться» и «очищаться» еще когда это началось.

– Наслышан, наслышан, как иначе. Покорнейше благодарю, вот только знаете, Ив… как вас по батюшке… – Ив Баронович! – терпеливо напомнил он. Обычно такой пассаж заставлял собеседников округлять глаза и уточнять, не ослышались ли, но министр лишь дернул бровью и хлопнул по газете ладонью. Баронович так Баронович. Хоть Горшкович, хоть Печкович. – Знаете, Ив Баронович, мне больше нравилось время, когда не было вероятности, что Невский ветер принесет на балкон чародея. Ох и дурно же ваша Ложа влияет на погоду, и если бы только на нее… Ив тут обиженно дуть губы не собирался, только развел руками. – Зато мы несем добрые вести! Такими вот «людьми старой закалки» Петербург полнился, и все они отыгрывали партии на один лад, в одних выражениях. А потом как один бежали к какому-нибудь чародею за помощью: спасти похищенного разбойничьей шайкой сыночка, вылечить приболевшего пуделя, отстроить новый домище с хрустальными башнями, заселить усадебный пруд лягушками, мечущими золотую икру. Или банально – занять алмазных денег у Алхимика, на очередной отпуск, дорогую картину или пакет акций.

Всю неделю он где-то гулял. То есть нет, наверняка деловые столичные чародеи не «гуляют», тем более не «шатаются», они работают. В смысле, по-настоящему. Ив, скорее всего, дневал и ночевал в театре, бегая между танцорами, костюмерами, декораторами, музыкантами, прочим нервным, безалаберным творческим народом. С которым ему, конечно же, куда интереснее, чем с провинциальной девицей. От этого хотелось одного – упиться чаем, объесться конфетами и опять лежать на ковре, пялясь в потолок. Скорее бы освоиться. Скорее бы прижиться. Найти что-то свое. Свои смыслы. И работу, но не как та, что подвернулась, не понарошку.

Кто-то любил охоту, кто-то живопись, кто-то оргии в фонтанах, а кто-то – литературу. Вот такой горе-кружок, прочтя у Ницше дай бог двадцать страниц, но заразившись его идеями, словно инфлюэнцей, и настроил безумных конспирологических теорий вроде той, что все чародеи – на деле Сверхлюди. Как же там они все интерпретировали? Ах да: притянули за уши притчу о Верблюде, Драконе и Льве. Мол, Сверхчеловек рождается и первые годы жизни трудится и учится жизни, словно покорный Верблюд. Дракон – его покровитель, это как бы закон жизни, общественные устои. А потом Сверхчеловек должен стать Львом и свергнуть Дракона… а Дракон, по всем сказкам, кстати, существо не только жадное и коварное, но еще зеленое. В прямом смысле. Зеленое, как камзол Алхимика. И значит… В общем, однажды темным весенним вечером, когда он мирно пил в кабинете кофе и разбирал налоговые документы, ницшеанцы и вправду заявились его свергать. Вот так просто: интеллигентно постучали в двери, вошли и объявили свою цель, окружив стол клокочущим от возбуждения кружком. Обезоружили фразой: «Мы вас раскусили, на самом деле вы совсем не желаете добра чародеям и стоите на пути нашего развития!» Добили возмущением: «Подкупаете нас деньгами, чтобы мы не стремились раскрыть свой потенциал!» Ив топтался за спинами своей «паствы», мычал, ковырял носком туфли пол, явно не зная, куда деть глаза. Похоже, решил: раз не удалось остановить безумие, надо его хоть проконтролировать. Алхимик едва поборол желание запустить в его бестолковую голову фарфоровым кофейником, но в последний момент пожалел. Кофейник все-таки был новый, Лебедушка подарила, прямо из Вены выписала.