"Маленькие восстанья, большие восстанья, фу, море – как костер из поленьев, смотреть на него вечно завораживает, всегда оно по сути своей зануда, как сейчас, должно быть, я сам, неизменно урок некоего тупого вселенского свойства, мудрости и прочего такого, «сгорающего» и «вечноизменчивого» конского навоза всего этого, моря и прочего, от него хочется спуститься в столовую экипажа и выпить три чашки кофе или трех полисменов, раз, и попрощаться с бесцельной вселенной, коя в конечном счете единственный брат, что есть у нас, безмятежный либо иной, лицо его нахмурится или утишит. Что я могу сделать со всеми этими блуждающими строками пены? Быть потомком корнских моретворов и бретонцем после этого не означает ничего перед лицом всего этого урожая соли и обнаженья срани повсюду, как цветочки, Господи, Волкопесье Море."

"Слава богу, море не мать мне и никогда меня не клюет, и не моя жена и никогда надо мной не кудахчет, море – мой брат и может либо сожрать меня подчистую (без извинений или уловок), либо оставить в покое покачиваться и макаться, и спать и видеть сны..."

"... вся жизнь в писательстве о том, что видел собственными глазами, рассказанная моими собственными словами, согласно стилю, что я сам выбрал, будь то в двадцать один год или в тридцать, или в сорок, или когда б там ни было позже, и все собрано воедино как современная историческая хроника для будущих времен, посмотреть, как оно на самом деле было и о чем действительно думали люди."

"... и он всерьез меня наставляет, впервые глядя в мои глаза глухими и моргучими заинтересованными буркалами. И лишь потому, что он тогда знал обо мне немного, – изумленными, ибо «чем больше знаешь, тем меньше ценишь»..."

"Думаю о том, как нелепо идти дальше, когда некуда идти. Потом я думаю:
«Нелепость? Ну конечно же, всегда есть куда идти! Иди своим делом занимайся»."

"Кем бы ни были они, те Дулуозы (Керуахи), имя их означало «Язык Дома», и ты знаешь, имя это очень старое, оно кельтское, а любая семья, живущая так долго, дальше жить просто не может. «Дурная кровь», как говаривал мне Клод."

"Художественная нравственность, вот в чем суть, потому что когда я разработал замысел сжечь бо́льшую часть того, что написал, чтобы искусство мое не выглядело (для меня, как и для других) так, будто создано ради чего-то скрытого либо практического, но лишь как функция, каждодневная обязанность, ежедневная копрологическая «куча» ради очищения. Поэтому сожгу я то, что написал, на свечке, и посмотрю, как скручивается и ежится бумага, и стану безумно улыбаться. Так, наверное, рождаются писатели. Святой замысел, я его называл «само-предельность», оно же СП."

"И я видел, как войны и общественные катастрофы возникают из жестокой природы зверского творенья, а не из «общества», у коего в конечном счете намеренья добры, иначе оно б не называлось «обществом», правда?"

"Даже метафизические гуру и пророки-философы, ..., совершенно уверены, будто все беды можно приписать такому-то и такому-то правительству, ..., стараясь возложить вину на таких вот, как они, урожденных жертв рожденья, а не на сами метафизические причины, ..., то есть – что происходит до и после физического, т. е. рождения, такого, что умирание может существовать.
Кто выйдет вперед и скажет, что разум природы по сути своей навсегда безумен и злобен?"

"Ни одно «поколение» не «ново». «Нет ничего нового под солнцем». «Все суета»."

"Hic calix!
Погляди в латыни, это значит «Вот чаша», да убедись, что в ней вино."