Алая буква

Нисколько не притязая на героизм, надзиратель считал, что куда пристойнее пасть вместе с партией, к которой он принадлежал в дни ее могущества, чем в печальном одиночестве пережить многих более достойных и, просуществовав четыре года по милости правительства враждебной партии, потом заново уяснить сове положение и выпрашивать еще более унизительную милость у правительства дружественного.

Но теперь, когда он заслужил мученический венец (который за неимением головы не на что было надеть), все сомнения развеялись.

Полагаю, что минуту, когда вам отрубают голову, трудно, а то и невозможно назвать отраднейшей минутой вашей жизни. Тем не менее даже такая крупная неприятность, как, впрочем, и другие наши горести, несет потерпевшему нечто целебное, нечто утешительное, если, разумеется, он старается извлечь из постигшей его беды не яд, а противоядие.

удивительно, сколько времени проходит иногда, прежде чем чувства воплотятся в слова, и с какой уверенностью два человека, предпочитающих осторожно обходить определенную тему, иногда приближаются к самому ее краю, а потом отдаляются, не затронув ее.

Оставь обломки своего крушения там, где оно произошло. Не думай больше о нем! Начни все заново! Неужели ты истощил свои силы в первом же испытании? Нет! В будущем тебя ждут новые испытания, но также и успех.

Нередки такие случаи, когда под влиянием тяжелых переживаний и характер женщины и ее внешность приобретают черты суровости. Если она была воплощением нежности, она умирает. Если же она выдерживает испытание, ее нежность будет либо сокрушена, либо - а внешне это то же самое - столь глубоко вдавлена в ее сердце, что никогда не появится на свет.

Ни парадный, ни черный ход таможни не ведет в рай.

Когда невежественная толпа пытается составить собственное мнение о вещах, ее очень легко обмануть. Но если она судит, - а именно так обычно и бывает, - по подсказке своего большого и горячего сердца, то нередко приходит к выводам столь глубоким и правильным, что они кажутся откровениями свыше.

Если бы мудрецы были проницательны в своих собственных делах...

Зрелище человеческого греха и позора внушало невольный страх, да и не могло не внушать его в те времена, когда общество еще не было настолько развращено, чтобы смеяться там, где следовало трепетать.

В это праздничное время года пуритане, соблюдая обычай, который в наши дни насчитывает около двух столетий, радовались и веселились в той степени, в какой считали это допустимым для греховной человеческой природы; тем самым они настолько рассеивали тучи, обычно их обволакивавшие, что в течение этого единственного празднества выглядели, пожалуй, не мрачнее представителей других человеческих сообществ во время народных бедствий.