Убийство к ужину

Искусством психологической атаки лучше всего овладеваешь в браке. Его удачное применение на допросах являлось всего лишь побочным эффектом.

Еще отец учил его: ум проявляется в том, чтобы непонятное изложить понятно

Особенно бросился Клуфтингеру в глаза постер, на котором восточной внешности серфингистка в бикини откусывала от бутерброда с сыром. «Дожили! — вполголоса проворчал он. — Раньше сыр рекламировали пастухи и коровы на альпийских пастбищах, а теперь голые бабы. Приятного аппетита!»

— Заметили что-нибудь в квартире? Необычное, я имею в виду.
— Да. Покойника на полу.

Чтобы выставить парня из своего дома, Клуфтингер готов был продать собственную бабушку (хоть та, впрочем, давно умерла).

гонор хорошей хозяйки не позволял Эрике использовать готовый продукт

— Сейчас заправимся, — никак не отреагировал шеф на неудавшуюся шутку и качнул головой в сторону показавшихся бензоколонок. — Здесь дешевый бензин.
Разумеется, все расходы на служебные поездки компенсировало государство, но Клуфтингер не мог отказать себе в удовольствии сэкономить несколько центов, не важно, на чей счет.

В конце крутого участка ему пришлось резко замедлить ход. Впереди на велосипеде в горку пыхтела дородная дама. У комиссара даже мелькнула шальная мысль спросить Майера: не хочет ли он оштрафовать дамочку за то, что ее зад и седельные сумки свисают ниже положенного уровня?

Все коллеги получали море удовольствия, пользуясь ее полным невежеством касаемо фольклора, и наставляли ее «народной мудростью», в которой отсутствовал всякий смысл. Однажды Штробль поделился с ней: «Кто роет яму другому, не бросит камень в чужой огород». Это прогремело новостью не только в Кемптене, но и во всем Западном Альгое, поскольку Санди выдала этот перл на одной из вечеринок в кругу коллег и словила гомерический хохот.

накануне Рождества ему приходилось тайком стирать носки и раскладывать их для просушки на батарее за занавесками, поскольку жена считала недопустимым развешивать белье на праздники. И переубедить ее было нереально.

— Ну, пару-другую фунтов моему-то не помешало бы скинуть, — нежно улыбнулась Эрика и погладила супруга по животу, который любовно называла «пивным животиком», а наедине величала мужа «пузанчиком». Коллеги за спиной шутили, что он перекинул ранец вперед. Клуфтингер решил смириться.

Не то чтобы он не доверял кулинарному искусству жены, нет, тут она занимала, честно, второе место после его матери. Но то, что она сотворила сегодня! Не нормальную еду, а блюда из чудовищ, которыми он ужасался в фильмах, да еще приправленные сомнительными специями из стран, куда он даже под страхом смерти не согласился бы поехать.

На одном фото Вахтер стоял рядом с владельцем Шёнмангером перед молокозаводом, который в те времена оказался представлен одним промышленным корпусом. Клуфтингер хорошо помнил, как обсуждалось в деревне строительство нового здания. Многие называли его «гигантским перевернутым выменем», поскольку покатая крыша завершалась четырьмя трубами, очень похожими на соски.

— Рихард! — окликнул Клуфтингер Майера. — Похороны кончились?
— Думаю, как раз при последнем издыхании!

Поговаривали, будто Дитер Хёрш чувствовал себя призванным к великим свершениям, а попросту говоря — делал карьеру.

Так было лучше и для ее мужа. Наверное. Хотя он слишком долго боролся с раком легких, и под конец от него осталась одна лишь тень, но тут она все же сомневалась в правильности подобных формулировок: отмучился, мол, для него якобы лучше, хотя бы болей теперь не испытывает. Может, для него и вправду — лучше, но не для нее. Поминальный обед тогда ее не порадовал, и не потому, что оплачивать его пришлось ей самой.

«Пробиваем». Слово неприятно царапнуло. Что, современная молодежь уж и по-немецки говорить разучилась? Сначала «дизайнер пищевых продуктов», теперь вот «пробивают». Ерунда какая-то!

Едва переступив порог в доме покойника, он проклял себя за то, что вердикт вынес в пользу еды. Уж сколько лет минуло, когда он в последний раз видел труп. Нахлынули воспоминания, а вместе с ними и клецки, с такой жадностью проглоченные, пожелали вывернуться наружу.