Вся жизнь для раба - сплошь ожидание: ждешь-пождешь и снова ждешь. Ждешь указаний. Ждешь кормёжки. Ждешь скончания дней. И в довершение всего ждешь заслуженного и справедливого христианского воздаяния.

Пьер взглянул на мои книги.
– А это тебе зачем?
– Они меня утешают, – пояснил я.

– Грэнджерфорды и Шепердсоны, – с нескрываемым удовольствием произнес Джордж-младший. – Вечно друг друга убивают. Причем им все равно как. Ружья, ножи.
– И замечательно, как по мне, – вставил Пьер. – Хорошо, когда белые убивают белых. Чем их меньше, тем лучше.

– Как же ты ухитрился добраться в такую даль, ведь тебя всюду ищут?
– На каноэ.
– Чернокожий один-одинешенек на реке? Да какой-нибудь белый пристрелил бы тебя просто для развлечения.

Я не столько выплыл на берег, сколько река выплюнула меня. Выплюнула в жуткие заросли ежевики. Причем ежевики неспелой, что уж совсем обидно.

– Зачем ты взял эти книги? – спросил Гек.
– Их приятно держать в руках, – ответил я.
– Вот умора. Разве книга может быть приятной? – Он схватил Руссо, перелистал страницы. – Тут даже картинок нету.

– Ты веришь в Иисуса? – заорал Гек.
– А как же, – ответил я. – Но, может, лучше вы сами попросите Его о помощи? Когда просют рабы, он не больно-то их и слушает.

Гек переоделся в платье. С его милым детским личиком, если не присматриваться, Гека можно было принять за девочку. Но если как следует приглядеться, сразу видно, что он мальчишка. Осанка не та.

– Я рад, что ты не помер, – сказал Гек.
– Я и сам ентому оченно рад. – Я глядел в огонь. – Смерть, она всю потеху портит.

– Как-то не верится, что мисс Уотсон решила тебя продать. Она же тебя любит.
– Надоть думать, деньги она любит больше. Очень многие больше прочего любят деньги.

Я шагал не спеша. Бегать рабу нельзя, если, конечно, он не бежит.

Наступив вчера вечером на скрипучие половицы, я сразу понял, что мисс Уотсон велит мне приколотить их и починить расшатавшуюся ступеньку. Я выждал почти до полудня, чтобы не разбудить белых. Спать они все горазды и, в котором часу их ни разбуди, вечно жалуются, что их подняли в такую рань.

Жестокий мир. И белые еще уверяют нас, что, когда мы попадем в рай, там все будет замечательно. А они-то будут в раю, позвольте спросить? Коли так, мне, может, туда и не надо.

Просто не забывайте: белые не видят того, что видим мы. Не могут – или не хотят.

Король замурлыкал себе под нос мотивчик, а потом пропел:
– Если б виски мне вместо крови, вместо воздуха дым табака, я бы всю жизнь пробе́гал, но далёко не умахал.

– Мы займемся работорговлей, – пояснил Герцог.
Оба расплылись в улыбке.
– Это просто прекрасно. Смотри, вот мы продаем Цезаря. Он бежит, и мы продаем его снова. Он и без того беглый, так что какая разница. От мертвого проку нет. Линчевать можно лишь однажды, а продать мы тебя можем много раз.

– Возьмите хотя бы этого моего негра, – продолжал Герцог, указывая на меня. – Он был дикарем с Борнео. Я нашел его, когда он обгладывал кости незадачливого миссионера, моего предшественника. А посмотрите на него теперь – и вы увидите, что он сияет светом Христовым. Конечно, при ярком свете этого толком не разглядеть.

– Я много где побывал, много кого повидал, и язычников, и безбожников, и распутниц, и шлюх, и шулеров, и законченных нечестивцев. Но на том собрании под белым облаком шатра Господь наш Иисус вдохнул в мои легкие дивный дух Свой, и оставил я пути свои блудные, и решил посвятить жизнь мою превращению язычников, безбожников, игроков, нечестивцев и шлюх в добрых богобоязненных христиан, любящих Иисуса.

– Люблю я проселки, – признался Король. – Есть в них что-то такое – воздух, простор.
– Все дороги одинаковы, – возразил Герцог. – Они ведут тебя куда-то, потом уводят откуда-то и снова ведут куда-то.

– Из-за чего у вас вышли неприятности, друг мой?
– Да пожалуй что из-за некачественного товара. Продавал я тут одну пасту, которая счищает налет с зубов. И, между прочим, неплохо счищает.
– Тогда почему у вас из-за этого вышли неприятности? – спросил Гек.
Молодой вздохнул. – Оказалось, вместе с налетом она счищает эмаль.