Цитаты из книги Дуа за неверного

Я выписываю длинную православную молитву за упокой души Сергея и вмешиваю в нее, как в тесто или фарш для долмы, мусульманскую дуа за мертвого. Это будет моя молитва, написанная моими руками, выплаканная моими глазами, созданная моим телом, — молитва невозможная и запрещенная, но единственно верная.

Я подошла к могиле брата: я видела все размытым сквозь слезы, я машинально перекрестила его, чтобы на том свете мы точно встретились.

Видеть бывших учителей мертвыми было странно, из них куда-то выпаривались речь, интонации, манера ходить и одеваться, оставались только их лица и плотно закрытые губы.

Женские слова никогда не были объемным, всегда — покрывающим, скрывающим, закрывающим, как чехлы для мебели и бархатные театральные занавески.

Мужчинам так хочется упаковать наши слова в маленькую коробку из-под обуви, замотать скотчем и убрать на балкон, подписав «неважное», — разве история отдельно взятой жизни и смерти может быть чем-то значительным на фоне большого шершавого тела истории и ее высунутого языка.

Первые шаги, сделанные в детстве, на деле длятся всю твою жизнь: упасть — встать — пойти.

в детстве мы, как и все дети, думали, что в тридцать наша жизнь будет похожа на игрушечный дом с работой, собственным жильем, семьей, четким планом на день и на месяц. Мы, как и все дети, ошиблись. Наша жизнь была похожа на разобранный пазл, где понятно только одно: тебе уже тридцать, а твое тело больше не способно на то, на что было способно десять лет назад.

Совокупность букв и слов превращается в лабиринт, блуждая по которому ты всегда думаешь о самом себе. В действительности, любая история нужна читателю, как донорский орган, — для поддержания собственной жизни, глаз скользит по гладкому стеклу текста и перестает видеть. Читатель оказывается там — в пространстве личного дневника, где любой персонаж если не альтер-эго, то напоминание о ком-то известном. О ком напоминает вам Сережа? О собственном брате, отце или муже?

Мир для Сереги был острой заточкой, местом, всегда способным дать под дых, избить в подворотне, испинать во дворе, порезать телесную плоть розочкой из бутылки.

Стало очевидно, что былой чистой детской любознательности уже нет — она сменилась осознанием взросления, мы выросли, и оказалось, что мы очень разные люди, между нами стеклянная дверь, которая уже не открывается автоматически от приближения.

Я вернулась в Россию и наконец вспомнила, что жить здесь означало выживать, вот чего не понял отец. Выживали все: от Сереги до юристов в костюмах. Выживали учителя и врачи, сотрудники учреждений, работники театров. Всем нам приходилось ежесекундно и ежедневно выживать, искать деньги, смотреть на ценники по акции, откладывать на отпуск, рассчитывать расходы. Надеяться, что завтра тебе будет где жить и что есть.

За год отсутствия я отучилась от страдания. Нечто схожее я ощущала, когда поставили стимулятор — я несколько дней не могла понять, что не так, пока невролог не сказал мне, что дело в том, что нет боли. Для меня формула «ничего не болит» не существовала шесть лет, тело всегда болело, именно поэтому я знала, что у меня есть тело. Жить в России в чем-то очень похоже на хроническое заболевание: чтобы осознать, что ты есть, тебе нужна боль.

Иногда мне казалось, что во всю мою еду подмешали тоску: я не знала, как вынуть ее из себя, куда ее деть, как ее смыть — я пахла тоской, выдыхала ее вместо углекислого газа, оставляла на вымытой посуде и приготовленной еде, я засыпала с надеждой, что завтра ко мне вернется радость, но просыпалась, обнаружив ее отсутствие.

Родина ведь не живая, за неё умирать, наверное, страшнее, чем за мать.

Мой брат так ненавидел свою нерусскую часть, что весь стал Россией, большой русской хтонью, пах водкой, землей и нефтью, жил в самом страшном общежитии, где в коридорах лежат наркоманы, ходил в церковь, мечтал воевать.