Цитаты из книги Кафедра

Машины — дикие звери нашего городского мира. Пещерные медведи, саблезубые тигры. Человекоядные. Гудеть им запрещено, они мчатся молча, стиснув зубы. Лишь изредка прорывается короткий сдавленный сигнал: это шофер не выдержал, нажал гудок — опасность близка.

«Слушайте, девчата, мою жизненную мораль. Любовь — это блесна. Схватила — и все, уже на крючке, а там на кукане. У меня от этой любви несварение витаминов…»

...анекдот – низшая разновидность юмора. Смешное, чтобы быть воспитательным средством, должно рождаться тут же, на глазах у аудитории.

«Зачем исправлять? Подавать пример. Помню, когда я учился, у нас читал лекции профессор X. Он нас прямо околдовывал своей речью. Слушали мы его развесив уши. Абсолютная художественная культура слова.»

Всё это перекипало у меня внутри, как дьявольское зелье, где и змеиный ад, и лягушачья косточка, и корень мандрагоры. Шло это у меня как-то странно, полосами. То ужасно (жить нельзя!), а то словно бы ничего.

Главное, он уже ничего не мог придумать. Подстёгивал свою мысль, а она повисала в бессилии. Ничего, кроме вариаций на старые темы, он не мог из себя выжать.

А с телевизором у него были отношения сложные. Казалось бы, чего проще: не нравится - не смотри, сиди в своём кабинете. Нет, этого он не мог. У него было ощущение, как будто в соседней комнате поселился кто-то посторонний. Не просто посторонний, а хуже: дальний родственник со своими правами, претензиями. Нахальный, навязчивый, лезущий в душу. Этот человек говорил и пел разными голосами, высокопарно вещал, фальшиво смеялся, кощунственно плакал...

На кафедре принято было считать, что Энэн в своем уединении тайно работает над какой-то проблемой мирового значения. Каких только названий для нее не придумывали: "Машинные эмоции", "Роды у роботов" и даже "Гироскопы и гороскопы".

Веяние времени. Они и бездельничая торопятся.

Все книги да книги! Так и молодость отцветёт, ничего не увидите. Книги пускай старые читают.

Ведь сколько он летал, всю жизнь, можно сказать, был при авиации, а все не мог привыкнуть к этой картине, когда самолёт летит над облаками, а они освещены солнцем. Край ледяной, фантастический, клубящийся. На горизонте дыбом встают снежные горы. А внизу, под самолётом, облака плавают, как льдины, как шуга на замерзающей воде.

А мы хронически сходим с ума, но никак до конца не сойдем. Скоро нас всех оптом отправят в психушку. Палата кибернетики.

- И как же это умирать? Не страшно? - спросил я.

• Нисколько не страшно. Бульк - и все. Как муху проглотил.

Когда-то мы умели быть бедными и бедности не стыдились. В нашей юности она была нормой существования. Когда мы с Ниной поженились, у нее было всего одно платье. Я бы мечтал сейчас встретить женщину, у которой было бы только одно платье и которая этого не стыдилась бы.

Мысль о конечной судьбе каждой вещи стала у меня чем-то вроде idée fixe. Дай мне волю, я бы, пожалуй, хоронил вещи, зарывал их в землю, чтобы помочь им избежать посмертных мытарств.

Дворец бракосочетания, в своем пластмассовом великолепии очень похожий на крематорий, гнездилище искусственных ритуалов.

Смерть всегда потрясает, внезапная смерть — вдвойне.

«Известно, что именно запахи сильнее всего будят память.»

«Преподаватель чем плох? Сидит где-то у себя на высоте, и ему невдомек, чего студент не понимает.»

«Москва с первого взгляда ей совсем не понравилась. Серое небо, серый, задымленный воздух. Огромные дома, мчащиеся машины, бегущие люди. Все торопятся. В метро даже лестницы бегут.»