Она поймала себя на мысли, что именно вот так счастье чувствуется особенно глубоко: когда оно до полупрозрачности хрупкое, но в то же время пронзительно острое. Как первый утренний ледок на осенних лужах, как застывший сахарный сироп на краешке стакана. Оно не обрушивается сверху горячим потоком, а входит в тебя незаметно, сквозь тут же затягивающийся прокол, сквозь невидимый тонкий порез. И поселяется внутри, и пульсирует жемчужным светом, и болит, и медоточит. И становится твоей частью. Изводит тебя и одновременно даёт силы.

Думаю, если у кого-то отсутствует понятие верности – причём внутреннее, когда не просто головой понимаешь, но даже само тело противится не твоему человеку, пусть и… хм… скажем так: имеет неудовлетворённые потребности… Так вот, думаю, если у кого-то это понятие отсутствует, это, в первую очередь, беда для него самого. Без верности он не сможет построить ничего крепкого, будет причинять боль другим и разрушать собственную жизнь. Без верности нет и чести. Причём это не только любви касается. Верность – она во всём. И если её нет в отношениях, то и в остальном не будет, как и не будет у такого человека крепкой почвы под ногами – куда ветер подует, туда его и понесёт. И не обязательно он откровенный лжец и мерзавец, но ненадёжный – точно. И таким по жизни не думаю, что хорошо. А уж с ними – тем более.

Кайя задумчиво улыбнулась.
– У меня в детстве была книжка с английскими и шотландскими сказками… В одной из них – кажется, называлась она «Там Лин» – феи похитили этого Там Лина, возлюбленного героини, и она, чтобы его спасти, должна была удерживать его в объятиях какое-то время. А феи превращали его… во всякое неприятное. В том числе и в тлеющий уголь. Или раскалённое железо – уже не помню. Девушке было и страшно, и больно, но она справилась, удержала его и тем самым – спасла. Наверное, каждый хоть раз в жизни становится таким вот Там Лином, и нужно, чтобы нашёлся тот, кто не разомкнёт объятий…
– И вот тут начинаются отличия сказок от реальности, – невесело хмыкнул Денис и затушил сигарету. – Если человек кому-то и нужен, то в нормальном, привычном облике. Точнее – в том, в котором его представляют. А как откуда-то раскалённое железо полезет – то всё.

Вот так же получается, когда знаешь о человеке какую-то пугающую правду… Пугающую в первую очередь даже не тебя, а его… Ну, по логике… Ему же должно быть страшнее, чем тебе… И не знаешь, что с этой правдой делать. Куда её деть. И говорить о ней язык не поворачивается, и думать, глядя на этого человека, ни о чём, кроме неё, не выходит. И так это всё паршиво! – Денис стряхнул пепел в местное треснутое блюдце и потёр загривок. – В общем, неприятные ощущения. И ты начинаешь их избегать – и ощущений, и темы, и человека.

– Знаешь, бывает, когда внутри у человека что-то ломается, он пытается выпустить из себя накопившуюся боль. И, сам того не желая, ранит окружающих. Как будто передаёт им часть своей боли, понимаешь?
Кайя кивнула.
– Но от чужой боли своя у него только усиливается, и становится ещё хуже.
– Тогда почему он не перестанет ранить других?
Денис пожал плечами.
– Не так-то просто этот момент отследить. Ещё сложнее – переключить передачу с гнева на милосердие, когда у тебя внутри незаживающая рана, которая болит день и ночь. Но злостью её не залечишь. Только добром. Причём – своим собственным, исходящим, так сказать.
– Потому что «входящего» иной раз не дождёшься?
– И поэтому тоже.

Наверное, у каждого из них есть что-то такое, больное и очень личное, что тяжко носить в себе, но разделить это с кем-то ещё тяжелее. Потому что страшно. Страшно быть непонятым, странным и в конце концов отвергнутым и покинутым. Люди сторонятся тех, кто слишком на них непохож. В итоге непохожие сами приучаются всех сторониться – как бы заранее, чтобы избежать болезненных расставаний. И чтобы не приходилось мучиться своими секретами, таясь от тех, кто становится близок, и бояться, что эти секреты вновь всё разрушат.