Окаянные дни

Тон газет все тот же, — высокопарно-площадной жаргон, — все те же угрозы, остервенелое хвастовство, и все так плоско, лживо так явно, что не веришь ни единому слову и живешь в полной отрезанности от мира, как на каком-то Чертовом  острове.

Очень многие всегда делают теперь вид, что будто имеют такие сведения, которых ни у кого нет.

Европа мгновенно задавила большевизм в Венгрии, не пускает Габсбургов в Австрию, Вильгельма в Германию. Но когда дело идет о России, она тотчас вспоминает правило о невмешательстве во внутренние дела соседа и спокойно смотрит на русские «внутренние дела», то есть на шестилетний погром, длящийся в России, и вот дошла даже до того, что узаконяет этот погром.

И ни души кругом, только изредка солдаты и бляди.

Был народ в 160 миллионов численностью, владевший шестой частью земного шара, и какой частью? поистине сказочно богатой и с сказочной быстротой процветавшей! - и вот этому народу сто лет долбили, что единственное его спасение - это отнять у тысячи помещиков те десятины, которые и так не по дням, а по часам таяли в их руках!

Опять флаги, шествия, опять праздник - "день солидарности пролетариата с красной армией". Много пьяных солдат, матросов, босяков...

Призывы в чисто русском духе:
- Вперёд, родные, не считайте трупы!

Шёл и думал, вернее, чувствовал: если бы теперь и удалось вырваться куда-нибудь, в Италию, например, во Францию, везде было бы противно – опротивел человек! Жизнь заставила так остро почувствовать, так остро и внимательно разглядеть его, его душу, его мерзкое тело. Что наши прежние глаза - как мало они видели, даже мои!

(...) главное ощущение теперь, что это не жизнь. А потом это изнуряющее ожидание: да не может же продолжаться так, да спасет же нас кто-нибудь или что-нибудь - завтра, послезавтра, может, даже нынче ночью!