Цитаты из книги Rot und Schwarz

Он почувствовал себя таким холодным и расчётливым, каким никогда в жизни не был.

Никто никогда не скажет про меня, что я прельстилась красивыми усиками или умением ловко сидеть в седле. Нет, меня пленили его глубокие рассуждения о будущем, которое ожидает Францию, его мысли о грядущих событиях, которые могут оказаться сходными с революцией тысяча шестьсот восемьдесят восьмого года в Англии.

«Сегодня ничего не делать, ничего не говорить, — думал он, возвращаясь домой, — быть таким же мертвецом физически, каким я чувствую себя в душе. Жюльена больше нет, это только труп его еще содрогается».

Выходит, что она любила меня всего восемь или десять дней, а я буду любить её всю жизнь!

Она сумасшедшая, это верно. Но разве от этого она менее обаятельна?

Если ваши действующие лица не говорят о политике, значит, это не французы тысяча восемьсот тридцатого года.

Англии не найдется для нас ни одной гинеи, там сейчас в моде экономия и Юм.

Презирай меня, если хочешь, только люби меня! Я не могу жить без твоей любви!

В конце концов я вовсе не так уж безумна, что влюбилась в него.

Мы боимся утомить читателя рассказом о тысяче злоключений нашего героя.

Итак, красноречие Жюльена было вменено ему в новое преступление.

Мы обходим молчанием множество мелких приключений с Жюльеном, которые могли бы делать его смешным, если бы только он был достоин смеха. Безумная чувствительность заставляла его совершать тысячи неловкостей.

Он решил, что ему следует подкрепиться в своем ханжестве и для этого неплохо было бы зайти в церковь.

В эту неповторимую минуту он был верующим

-Сударь, - сообщал ему всякий раз тюремщик,- он стоит на коленях прямо в грязи, молится во весь голос и читает литании о спасении вашей души...
"Экий подлец!" - подумал Жюльен.

В этот скучающий вектак была сильна потребность удовольствий, что в дни обедов, как только маркиз покидал гостиную, все тотчас разбегались. В разговоре допускались все темы, кроме насмешек над богом, над духовенством, королем, высшими сановниками; точно так же нельзя было хвалить оппозиционные журналы, Вольтера, Руссо.

Нет на свете такой подлости, на которую бы не толкнул нас страх. До какой бы нелепости мы ни дошли от страха, она уже заранее оправдана.

Все первые сорок писем предназначались только для того, чтобы испросить прощения за дерзость ей писать.