Цитаты из книги Ночь времён

Мир кажется спектаклем дорогущего театра, поставленным исключительно для меня. Я один, сижу в ложе огромного пустого театра, как Людвиг Баварский, слушая оперу Вагнера. Однако ж в реальности этого он себе позволить не мог и в конце концов разорился. А я могу

Расстояние не есть некая застывшая и стабильная величина, это бегущая волна, без остановки перемещающая его в центробежном стремлении, в ледяной пустоте безбрежного пространства

В романах герои познают горе, обманываются, лишаются всего, погибают, но тем не менее книга закрывается, и, словно их и не было, можно вновь открыть ее с первой страницы, и они снова живы, такие же юные, все так же на пороге счастья и подвига

Стать дисциплинированным рассказчиком решительно невозможно, если всю жизнь тебя окружают люди, что слушают по обязанности

Упоение без чувства вины сопровождалось отчаянной дерзостью

Война означала лишь ужас, неуверенность и смятение, да и само слово еще не произносилось - это странное, примитивно-похабное слово "война". Войны, как и несчастья, случаются с кем-то другим; они бывают только в книгах по истории или на страницах зарубежной прессы, но не на твоей улице, куда ты выходишь каждое утро и где можешь наткнуться на труп, на воронку от бомбы или на черные руины пожарища

Послушайте меня, друг мой, отсюда тоже нужно бежать. Синие рубашки, и коричневые рубашки, и черные рубашки, и красные рубашки - они надвигаются, и теперь только вопрос времени: когда именно зараза расползется. Взгляните на карту, оцените пространство, которое ими занято. Места для таких людей, как мы, не осталось

Видел я этот парад на Первое мая, эти красные рубашки, милиционеров в одинаковой форме, детей, которые печатают шаг и вздымают кулаки, видел портреты Ленина и Сталина, гигантский герб с серпом и молотом, плывущий в море красных знамен над головами. Эти люди не имеют ни малейшего понятия, какой станет их жизнь, если когда-нибудь, им на горе, сбудется то, о чем, как им сказали, следует мечтать

Жизнь моих детей должна быть лучше, чем моя, - точно так же, как моя жизнь уже была лучше, чем жизнь моих родителей

Архитектура — это усилие воображения, способность увидеть то, чего еще не существует, с большей ясностью, чем то, что есть перед глазами, — отжившее свой век, оставшееся исключительно по причине ископаемой закоснелости вещей, как продолжают существовать религия, или малярия, или надменность сильных, или нищета неимущих.

Поистине, не устаешь удивляться, на что только не будешь готова закрыть глаза, если уж ты решилась ничего не замечать, стать слепой, особенно если эта слепота — добровольная.

...чужие друг другу люди почему-то заводят детей, ложатся каждую ночь в одну постель и смогли бы, наверное, прожить всю жизнь вместе, и ни дня — без мучений, их ничто не объединяет, кроме разве что едва заметного глазу смирения перед скукой.

На них их вина, а на нас — наша.

Для исполнения желаний амбиции нужны: нельзя допускать, чтобы неверие и апатия разъедали тебя изнутри.

Разве модель не служит вам проводником? Вид этих фруктов, этой стеклянной вазы перед вами так успокаивает.

— Но если внимательно смотреть, они постоянно меняются. Сейчас образ уже не тот, который был совсем недавно, когда вы зашли. Прежним мастерам натюрморта нравилось, чтобы на фрукте было какое-нибудь пятно или, еще лучше, чтобы из дырки выглядывал червячок. Они хотели показать, что свежесть и лоск фальшивы и преходящи, что гниение происходит прямо сейчас, в этот самый миг.

В бесстыдном усердии их взаимной отдачи друг другу все же имелась песчинка скрытности, как и частица ожесточения — в желании. Каждый из них открывался другому, показывая то, что не было позволено видеть никому, и каждый делал или позволял делать с собой такое, чего стыдливость никогда бы не позволила, и все же оба таили в душе угрызения совести, жалобы или тщательно припрятанные молчаливые ростки печали.

За очень небольшими исключениями, весь мир — ужасное место, страдания и насилие в нем — норма.

Никому не дано знать грядущее, никто не может предугадать размер катастрофы — даже те, кто всеми силами ее приближал.

Известность других делала его невидимым; следовало бы отказаться от существования, исчезнуть, чтобы не отбрасывать разоблачительную тень на торжествующие лица своих должников.