Книжный вор

Дорога была холодная и прямая. В скором времени появились солдаты с евреями.
В тени дерева Лизель смотрела на друга. Как все изменилось — от фруктового вора до подателя хлеба. Светлые волосы Руди хотя и темнели, но были как свеча. Лизель слышала, как у него самого урчит в животе, — и он раздавал хлеб людям.
Это Германия?
Фашистская Германия?

Уметь почти, поняла она, гораздо легче, чем уметь на самом деле.

...видимо, соблазна книг не одолеть...

— Я глупый, — сказал Ганс Хуберман своей приемной дочери. — И добрый. Отчего получается самый большой идиот на свете.

- Я... Когда всё было тихо, я поднялся в коридор, а в гостиной между шторами осталась щёлочка... Можно было выглянуть на улицу. Я посмотрел только несколько секунд. - Он не видел внешнего мира двадцать два месяца.
Ни гнева, ни упрёка.
Первым заговорил Папа.

• И что ты увидел?

• Там были звёззды. Они обожгли мне глаза.

смерть никого не ждет, а если и ждет, то обычно не очень долго.

И все же у людей есть качество, которому я завидую. Людям, если уж на то пошло, хватает здравого смысла умереть.

Пожалуйста, не волнуйтесь, пусть я вам только что пригрозил.
Все это - хвастовство - я не свирепый.
Я не злой.
Я - итог.

Городская улица была полна людей, но одиночество чужака не стало бы сильнее, даже если бы улица совсем опустела.

Трудно не проникнуться к человеку, который не только замечает краски, но и говорит ими.

Сначала краски.
Потом люди.
Так я обычно вижу мир.
Или, по крайней мере, пытаюсь.

Они просто вместе шли домой: ноющие стопы, усталые сердца.

На войне, конечно, убивают, но земля всегда качается под ногами, если убивают того, кто когда то жил и дышал рядом.

Что говорят и что на самом деле есть — это обычно две разные вещи.

Промахи, промахи - иногда я, кажется, только на них и способен.

Всегда удивляюсь, на что способны люди, особенно когда по их лицам текут потоки, и они шатаясь и кашляя, идут вперед, ищут и находят.

Люди замечают краски дня только при его рождении и угасании, но я отчетливо вижу, что всякий день с каждой проходящей секундой протекает сквозь мириады оттенков и интонаций.
Единственный час может состоять из тысяч разных красок.
Восковатые желтые, синие с облачными плевками.
Грязные сумраки. У меня такая работа, что я взял за правило их замечать.

Можно ли украсть счастье? Или это просто еще один адский людской фокус?

..Лизель обратила внимание на странные глаза своего приёмного отца. Они были сделаны из доброты и серебра. Будто бы мягкого серебра, расплавленного. Увидев эти глаза, Лизель сразу поняла, что Ганс Хуберман многого стоит.