Дождь пополам с солнцем: Деревенский дневник

Мы с Алексеем Петровичем отправляемся полежать в тени под липами, оттуда наблюдаем неторопливое течение сельского праздника. всюду уже отобедали, и по улице, сытые и пьяноватые, медленно прогуливаются хозяева с приехавшими к ним гостями. Молодые мужчины по больше части в шляпах, синих или зеленых некоторые с баянами, и почти в каждой такой прогуливающейся семье у кого-либо из мужчин висит на ремне фотоаппарат. Выбирают место для фотографирования, выстраиваются шеренгой, поставив спереди детей. Одетые в темное тетушки напряженно замирают, а разряженные девицы жеманятся, взвизгивают. Успокоившись, они охорашиваются, то поправят прическу, то шарфик и снова прыскают.

Я протер запотелую шибку, как называла моя бабушка оконное стекло, и увидел матово черневшую, глубоко изрытую уличную грязь, нашу увязшую по ступицу телегу, из которой были выпряжены лошади, и стоявших возле сломанного колеса мужиков. Мне было одиннадцать лет, далеким прошлым, казалось мне, был тот холодный осенний вечер, когда в столовой, под висячей лампой с молочным белым абажуром, за круглым столом, с которого не убрана была чайная посуда, отец впервые читал мне стихотворение о несжатой полосе и о пахаре, которому моченьки нет. Испытанное мною в тот вечер ощущение общности своей с неведомым мне обнажившимся лесом, с опустевшими полями, со всем тем, что потом обозначилось словом "деревня", никогда уже не покидало меня, хотя я еще и не знал, как называется это чувство. Деревенская Россия теснилась в моем сердце множеством картин. Еще не умея читать, я выучил с голоса и твердил: "Кроет уж лист золотой влажную землю в лесу..." На сто верст вокруг никакого леса не было, однако я слышал, "как сучья трещат", видел сквозь облетевшие деревья "ясность прозрачных небес", - почти полвека спустя, зимними сумерками, слушая, как стучит мерзлая земля, которой торопливо закидывали гроб отца, я смотрел на прозрачное синее небо, светившееся между голыми черными ветками, думал об отце, благодарил за все, что он мне дал, в том числе и за те давние осенние вечера, когда он читал мне вслух и я узнавал страну, в которой живу.

Я оглядываюсь на только что оставленную нами деревеньку. Она торчит из-за пригорка растрепанным стогом. Местный историк, лет восемьдесят назад составивший описание здешнего уезда, сообщает, что в тринадцатом веке в этой деревне будто бы жила молодая волшебница, состоявшая в любовной связи со своим князем. Тот же историк рассказывает, что в сельце напротив, куда мы сейчас идем, в одиннадцатом веке ночевал однажды христианский проповедник, которому явившийся во сне апостол вручил жезл и повелел сокрушить Велеса - "скотьего бога". Истории эти не так уж легендарны. Волшебница - это ведь волховка, кудесница, языческая жрица. Что же до проповедников христианства, то они не отличались терпимостью в отношении народа, крепко державшегося за своих древних богов.
Как тесно заселена тут земля - в пространстве и во времени.
По меньшей мере тысячу раз, каждую весну, человек пахал эти поля. Они лежат вплоть до дымчатого горизонта - чуть побелевшие ржаные нивы, серебристые с зеленью овсы и совсем сиреневые пары, то резко освещенные садящимся солнцем, то накрытые тенью. Стада пестреют среди пастбищ.

Я хорошо помню, как ровно сорок лет тому назад, правда не в середине июля, а в мае, вот также проснулся на полу в деревенском доме, и пол был глинобитный, а не деревянный, зато соломой пахло как сейчас, и, как сейчас, гудело пламя в топившейся печке, но в том степном селе топили кизяками и дым отличался от здешнего легкого, смолистого дыма тем, что был он тяжелый, горьковатый. В окна светило такое же солнце, казавшееся холодным после ночного дождя, и хотя с тех пор прошла целая жизнь, я и сейчас так же радуюсь первому утру в деревне.