Дым

<...> и со всем тем человек он был превосходный! Но уж таков предел судеб на Руси: скучны у нас превосходные люди.

Я только хотел сказать тебе, что из всего этого мёртвого прошлого, изо всех этих - в дым и прах обратившихся - начинаний и надежд осталось одно живое, несокрушимое : моя любовь к тебе. Кроме этой любви, у меня ничего нет и не осталось ; назвать её моим единственным сокровещем было бы недостаточно ; я весь в этой любви, эта любовь - весь я ; в ней моё  будущее, моё призвание, моя святыня, моя родина!

Ну, и конечно, тут же, кстати, достанется и гнилому Западу. Экая притча, подумаешь! Бьет он нас на всех пунктах, этот Запад, — а гнил! И хоть бы мы действительно его презирали, — продолжал Потугин, — а то ведь это всё фраза и ложь. Ругать-то мы его ругаем, а только его мнением и дорожим, то есть в сущности мнением парижских лоботрясов.

Хороший ученик видит ошибки своего учителя, но молчит о них почтительно.

Правительство освободило нас от крепостной зависимости, спасибо ему; но привычки рабства слишком глубоко в нас внедрились; нескоро мы от них отделаемся. Нам во всем и всюду нужен барин.

Тогда Ворошилов в свою очередь кивнул ей пальцем. К нему она подошла, и он, выбрав в ее коробочке крошечный букет фиалок, бросил ей гульден. Он думал удивить ее своею щедростью; но она даже бровью не повела и, когда он от нее отвернулся, презрительно скорчила свои стиснутые губы.

«Эх! взял бы да выпорол!» -- думал он иногда про себя, а вслух произносил: «Да, да, это... конечно; это вопрос».

...княгиня Вabette, та самая, у которой на руках умер Шопен (в Европе считают около тысячи дам, на руках которых он испустил дух)...»

...подходили они пышно, небрежно, модно, приветствовали друг друга величественно, изящно, развязно, как оно и следует существам, находящимся на самой высшей вершине современного образования, но, сойдясь и усевшись, решительно не знали, что сказать друг другу...

...с неуклонно-твердым желанием добра самому себе видел наконец перед собою все пути открытыми...

И по наружности Пищалкин стал походить на древнего мудреца: волосы его на темени вылезли, а пополневшее лицо совершенно застыло в какое-то величавое желе уже ничем не обузданной добродетели.

– Но, Ирина, ты меня любишь?
– Я люблю тебя, – ответила она с почти торжественною важностью и крепко, по-мужски, пожала ему руку.

- Я романов больше не читаю,- сухо и резко отвечала Суханчикова.

• Отчего?
• Оттого что теперь не то время; у меня теперь одно в голове: швейные машины.

- Я должна благодарить вас, Григорий Михайлыч; вам, вероятно, нелегко было сюда прийти.

• Да, Ирина Павловна, очень нелегко.

• Как кому, Ирина Павловна.

“и это еще слава богу, что он мало говорит, все только ежится.”

Ты мне даешь пить из золотой чаши, – воскликнул он, – но яд в твоем питье, и грязью осквернены твои белые крылья…

Русские люди всегда первые смеются собственным остротам.

он предчувствовал, что он ей скажет; но как приступить, как начать?

возможность притворства, представившись его уму, не возмущала его.