Античность на Руси: похищение чудовищ

«Птичью» биографию гарпий в России продолжают эмблематические словари XVIII в. В основном они опираются на возникшее в Средние века представление о гарпиях как о назидательном воплощении человеческих пороков, прежде всего алчности и скупости. Эти гарпии, разумеется, безобразны: вечно голодный бледный вид, отвратительное ненасытное тело и когти (правда, теперь уже на руках). Основное описание заимствовано из «Энеиды», хотя при переводе все-таки произошло смягчение: вместо «мерзких извержений чрева» – мерзкое тело. Старушечья внешность (обвисшая кожа на груди, морщинистое лицо) – след сближения гарпий с фуриями и эмблемой Зависти (Invidia), хотя и в виде порока гарпия отнюдь не всегда изображалась гадким прожорливым монстром. Например, на картине Джованни Беллини (XV в.) гарпия (аллегория смертного греха) полуобнажена, кудрява и по-женски прелестна, несмотря на устрашающие лапы – уже скорее звериные, чем птичьи.


.

Ироничные характеристики античных божеств были известны на Руси с древних времен. Они появлялись в переводных текстах исторического и поучительного характера, откуда отправлялись гулять по сборникам, словарям и поздним авторским текстам. Особенно высмеивалась божественная специализация: один с помощью молотка и клещей добывает хлеб насущный, другой занимается врачевательством, третий служит в армии, четвертый практикует гадания и игру на музыкальных инструментах, опять-таки ради заработка. Эпизоды мифологии тоже пересказывались обличительно: что же это за боги, пожирающие своих детей, имеющие любовников, «учителя пьянству»?

Несмотря на разницу биографий, львовидные чудовища очень опасны: они скалятся, рычат, больно кусают и рвут когтями. Львиные сила, ярость и достоинство, царственность достались им в разных долях.

Больше всего повезло сфинксу, который рано сделался символом высокой тайны, и своей почетной ролью стража он обязан, конечно, льву. Каменные львы, которые опираются на шары (чтобы случаем не уснуть, иначе шар укатится), до сих пор сторожат входы многих замечательных зданий. Потом сфинкс понравился писателям-романтикам и уверенно вошел в литературную классику как метафора загадки.

Мантикора, напротив, берет от льва все хищническое, но антропоморфные черты позволяют ей сохранять в себе разумное и домашнее; поздние литературные мантикоры бывают даже мудры.

Самый грозный из монстров – химера – совершенно лишен человечности, но его сумбурное устройство не способствовало широкой популярности, в отличие от более простых драконов и львов.

Впрочем, сам по себе лев – один из самых противоречивых символов нашей культуры, в нем воплощались Бог и дьявол, воскресение и смерть, благородство и жестокость, поэтому полнота его символических интерпретаций передавалась чудовищам по наследству.


.

Но вообще идея символического смешения человека с животным (то есть проявления им скверных – необузданных, звериных – качеств) была очень популярна в раннехристианских текстах. Даже история превращения спутников Одиссея в животных толковалась в качестве иносказания: волшебница Цирцея не меняет их облик, а только заставляет мужчин потерять голову от любви: проявить все неистовое, звериное, что бывает скрыто в человеке (Хроника Иоанна Малалы). После смерти грешники могли получать какие-то звериные признаки и являться к живым в качестве назидания. Например, существует подобный рассказ о человеке с ослиной головой, который плавает в огне («Луцидариус»). Грешники и бесы часто имеют внешние сходства со страшными людьми из иных стран.

Самая частая характеристика средневековой русалки, как и большинства гибридных женских персонажей, – двойственность, сочетание мерзости с красотой. На западноевропейских изображениях сирены (часто сразу с двумя рыбьими хвостами) в основном занимаются самолюбованием: они смотрятся в зеркала, расчесывают волосы гребнями, кокетливо придерживают кончик хвоста. Недаром в эмблемах они трактовались как аллегории роскоши, легкой «красивой жизни». На русских перерисовках XVIII в. руки сирен чаще заняты букетами, как у чудесных женщин-птиц, а хвост бывает по-прежнему скрыт под слоем воды (например, на изразцах). В Средневековье рыбий хвост у женщины вовсе не воспринимался как нечто поэтическое, притягательное, а в русской культуре его особенно избегали. Но в позднее время русские сирены, уже предъявлявшие хвост, под влиянием литературных текстов становятся и человечнее, и красивее.

Вообще, в древнерусской традиции жест затыкания ушей чаще характеризует порок: нежелание слушать хорошие советы или обличения в свой адрес. Символом такого неслуха на Руси становится аспид – летучий дракон, но изначально змея, легенда о которой восходит к Античности. Заклинатель, желая победить аспида, упоительно играет на дудочке или ужасно дудит в трубу, но змей стремится избежать поимки или смерти от этих звуков. Он пригибает ухо к земле, набивает уши грязью, затыкает кончиком хвоста ухо или даже оба уха – видимо, специально ради этого – раздвоенным хвостом. Среди подобных аспидов, диких зверей и змей изображали вздорных жен – злобных, глупых, упрямых, заглушающих голос разума. Но в Библии спасительное поведение аспида трактуется скорее как змеиная мудрость, то есть одобрительно (Пс. 57: 4–5). Именно такая традиция толкования становится популярной в западноевропейском Средневековье. Наряду с грешником, который не слушает увещеваний, аспид соотносится с праведником, не слушающим речи искусителя, или даже с влюбленным, который должен опасаться чарующего голоса своей возлюбленной, чтобы не потерять власть над собой [41: 383–384].

Некоторые русалки изображались в качестве вероятных обитателей какого-нибудь водоема вместе с монструозными змеями и китами: таких можно видеть на картах или на иллюстрациях к Апокалипсису. На иконах, изображающих Крещение Христа, в воде можно различить небольших рыб и водных млекопитающих. Да и сама аллегория моря, пришедшая из византийского искусства, нередко восседает на рыбе или змее, а иногда словно срастается с ними телом – так и получается очередная русалка. В 1870 г. краеведом И. А. Голышевым в Богоявленском храме Мстеры (XVII в.) был описан храмовый образ «Богоявление», который наряду с традиционными рыбами содержит одну человекоподобную аллегорическую фигуру (видимо, аллегорию реки Иордан), одно существо, напоминающее изображения тюленей в Древней Руси, двух рыб с типичными «мохнатыми» хвостами и отчетливый образ женщины-рыбы в качестве аллегории моря. Но русалки могли появляться на иконе с этим сюжетом и по другой причине.

К этому венку чудесных существ стоит добавить и «местных» русалок, у которых, как известно, вообще не было ничего от рыбы. Отечественные фольклорные русалки (это не единственный вариант их названия) – женщины и дети, погибшие нехорошей смертью, необязательно в воде (самоубийцы, проклятые, некрещеные и др.) [17; 25]. Реже такие существа осознавались как жены и дочери чертей или водяных, то есть особый народ. Славянские русалки вовсе бесхвосты, они прекрасно бегают, а обитают чаще всего в лесу и в поле. Хвост отрастает у подобных персонажей совсем поздно под влиянием романтических сирен, так что о них мы говорить почти не будем. Лучше полюбуемся отдельными представителями привозной русаловидной фауны.

Лев – чрезвычайно значимое чудовищное существо Средневековья и Нового времени, и не беда, что он существует на самом деле. Многие фантастические монстры «отрастили» себе львиные части. Одно из самых известных сейчас – пожалуй, грифон (он же гриф, грифал, фригал), соединивший в себе царственных орла и льва.
<...>

Сам по себе лев, в отличие от дракона, имеет множество символических достоинств, поэтому с ним связано примерно столько же положительных характеристик, сколько демонических. Когти льва – устойчивый символ ярости и злобы, их приобретают и сестры-Горгоны из истории Персея, и зверовидные демоны христианских текстов.

.

Идея о том, что все земные существа имеют свои морские «пары», хорошо известна русскому Средневековью.

Древние карты и рукописи украшены морскими существами, которые наполовину состоят из земного животного, но при этом имеют рыбий хвост (морские зайцы, морские львы, морские козлы). Хорошо известны «водные кони» – часто это никакие не бегемоты, а попытка художника изобразить невиданную речную лошадь в соответствии с ее названием. И вообще, иппокампы (лошади с хвостами рыб) пришлись очень кстати, когда потребовалось представить себе фараонову конницу, оказавшуюся на дне моря. Рукописи «Сказания о переходе Чермного моря» содержат не только красивую легенду, но и сведения практического характера: как из выловленного иппокампа сшить добротные сапоги.

…а на конских рыбах конская шерсть, а кожа на них толста на перст, а ловят их и кожи с них снимают, а тело мечют; а в кожах переды и подошвы подшивают, а воды те кожи не терпят, а в сухо на год станут…

Сказание о переходе Чермного моря

Сегодня сирином называется чудесная птица, побратим Алконоста, а сиреной – русалочка или таинственная дева на скале. Но так было не всегда. Исторически это один и тот же персонаж, окончательно распавшийся на женщину-рыбу и женщину-птицу довольно поздно. На Руси XVIII в. сирены и сирины свободно заменяли друг друга в рукописях, а в народной культуре это замещение продолжалось на пару веков дольше. В деревянной резьбе XVIII–XX вв. (изначально корабельной, но впоследствии перешедшей на наличники и фризы крестьянских домов) забавные парные персонажи фараон и фараонка (они бывают подписаны) имели рыбьи хвосты. Но и люди-птицы (например, на пряничной форме) могли подписываться: «Фараон». Понимание, кто есть кто, пришло уже в эпоху авторских художественных текстов и обширных литературных заимствований.

Онокентавры (от ὀνοκένταυρος – и как только не изменялось в рукописях это диковинное слово: инокентавры, окнокентавры, онокентвари, кекентакры, некентукры, инокентакраты…) [6: 192] – полулюди-полуослы, хотя, конечно, все кентавроиды путались, и в редких случаях такое название могло относиться даже к «классическому», лошадиному виду кентавра. Онокентавр – один из самых ранних монстров среди похищенных, он хорошо адаптировался в культуре русского Средневековья и продолжал появляться в книгах XVII–XVIII вв., даже когда их авторы не слишком интересовались монстрами. Например, в трехъязычном учебном словаре Ильи Копиевского (1700) чудовищные существа фигурируют в основном в качестве созвездий. Но есть и онокентавр с пояснением: «бес».

Онокентавр в качестве ипостаси зловредного демона, конечно, не изобретение ученых Раннего Нового времени. Именно такое толкование таинственного онокентавра пришло на Русь из Византии, а популярность его была обеспечена упоминанием в Библии. В Книге пророка Исайи (Ис. 13:21–22) есть пассаж, буквально кишащий монстрами и имеющий много вариантов перевода из-за неканоничности упоминаемых там существ ...


.

В Древней Руси собака как символ примыкает скорее к монстрам. В сочинениях о животных описывали даже гигантских индийских псов: каждый из них может победить льва. Поэтому неудивительно, что монструозная собака из античных мифов достаточно рано проникла через Византию как некий демонический персонаж. И даже в XVII в. протопоп Аввакум называет то одного, то другого своего оппонента «новый адов пес», который «выскочил из бездны у греков». Видимо, этого пса долго не знали по имени, долго не соотносили с Гераклом, но в древнерусских
текстах то и дело мелькают три чудовищные собачьи головы, по которым опознается Цербер.

Вообще до XVIII в. – до моды на воспитанниц, мосек и другие светские забавы – псы в русских текстах в основном олицетворяли что-то нехорошее. Связано это было с тем, что в Библии собаки – животные нечистые, вроде свиней. Поэтому традиционно с ними сравнивали скорее грешников и гораздо реже преданных, самоотверженных людей.

Охотничий пес мог символизировать демона, устремившегося за грешником, да и во многих сюжетах бесы превращаются в черных собак.

Грызущие кость псы в западноевропейской культуре означали зависть, а лежащие на сене – бессмысленную жадность; отголоски этих представлений приходили в Россию Нового времени.

.

Биографии монстров на Руси могли начинаться с переводов византийских комментариев в древности; затем с интереса к западноевропейским переводным произведениям в XVI–XVII вв.; и наконец, с эпохи так называемого Раннего Нового времени (XVII–XVIII вв.), когда в моду входят многочисленные античные эмблемы, аллегории и символы. Если какое-нибудь чудовище понемножку заимствуется в каждый из этих периодов, то его «жизни» могут быть совершенно не связаны между собой. Исторически это один и тот же персонаж, но, как в игре, с переходом в новую культурную традицию для него все начинается сначала.

Действительные различия между кентаврами и сатирами можно видеть в сюжетах внутри отдельных историй, – правда, большинство этих сюжетов сформировалось на Руси довольно поздно. Сатиры обычно веселы, распущенны, живут в лесу, играют на духовых музыкальных инструментах. Кентавры чаще свирепы, они стреляют из луков или дерутся дубинками, принимают участие в войнах.

В древнерусских текстах сатиры соотносились скорее с дикарями, проживающими где-то на задворках нашего мира, а кентавры (особенно одна их разновидность) – с нечистой силой, существами с волшебными способностями.

В XVII в. – наоборот: облик сатиров стали примерять на себя бесы и сатана, так что на гравюрах у них время от времени появлялись козьи рожки вместо классических вздыбленных волос...
.

Если одни античные сюжеты высмеивались византийскими богословами и передавались на Русь в пародийном виде, то другие, несмотря на вроде бы столь же «дурное» происхождение, становились символами библейских событий. Орфей в окружении животных уже в раннехристианские времена сделался символом евангельского пастыря доброго, а Геракл иногда переосмыслялся как Христос. Один и тот же сюжет, возникающий в разные эпохи, тем и хорош, что его можно развернуть в иносказание с подходящим смыслом, но интересная история сохранится, пройдет сквозь века и осядет в разных культурах. Возможно, подвиг Геракла с укрощением Цербера повлиял на историю жизни египетского монаха и христианского святого Иоанна Колова (V в.) в Скитском патерике (пер. IX в.).

В «Повести о Варлааме и Иоасафе» (пер. XI–XII вв.) высмеивается богиня Артемида, бегающая по горам вместе с псами в поисках добычи. Другие античные боги тоже подвергаются критике и осмеянию: их поведение не только чересчур похоже на человеческое, но часто и недостойно, поэтому поклоняться им, как делали «несмысленные еллины», чрезвычайно глупо. Рассказывается, например, сюжет об Адонисе и Афродите, которая спускалась в ад за своим возлюбленным. На иллюстрации в рукописи XVII в. изображены любовники Афродиты, торчащие из двух пастей адского чудовища и мучимые огнем, как и положено средневековым грешникам. Пасть ада – популярный древнерусский образ, напоминающий о посмертных наказаниях. Символически грешник помещается в рот какого-нибудь страшного дракона, льва или иного чудовища. Монструозная голова, закусывающая человечком, одновременно и вход в ад, и намек на ужасную участь.

Аспиды, ехидны и василиски попали на Русь очень рано и постепенно развились в чудесных змеев. А ближе к XVIII в. в Россию через переводные тексты прибыла внушительная партия уже готовых драконов и прочих «дичей» родом из античности. Прежде всего дети монструозных Ехидны и Тифона – прославленные на весь мир чудовища, но состав этой ужасной семьи, конечно, рознится уже в античных источниках. Из них в русскую культуру просочились Цербер, Лернейская Гидра, Химера, пес Орф, Сфинкс и Немейский (если не Киферонский) лев, стоглавый дракон. В родстве с ними состояли горгоны, грайи, сирены, мойры, о которых речь впереди.