Цитаты из книги Борис Пастернак

Он обладал счастливой способностью влюбляться в людей и приписывать им совершенства.

«Клиент-читатель стал господином нового вида промышленности. В такой обстановке бездарность стала единственно урочным родом дарования».

...Толстой от всех сбежал, а Пастернак всех разогнал.

...все, попадавшие в пастернаковскую орбиту, ломались: на них падал особенный свет, и не со всякой судьбой это было совместимо.

пастернаковская стратегия — дать некий аналог Блока, но в мажоре, переосмыслив его полемически и не без вызова

Выбор в пользу Цветаевой был бы выбором в пользу абстракции, а Пастернак всегда выбирал жизнь.

. У Пастернака много того, что он сам в себе (и даже в Шекспире, кстати) осуждал: многословия, размазанности, штриховки — там, где уместна была бы строгая линия; десяток синонимов — там, где достаточно одного слова. Так рисовал и его отец: штрихи, вихри, растушевка.

Что для Мандельштама было спуском в бездну своего Я, то для Цветаевой — восхождением к своему сверх-Я, которому она всю жизнь и поклонялась. Мандельштам не разделял себя-человека и себя-поэта, требовал поклонения себе и особых условий для себя. Цветаева прожила жизнь с сознанием того, что есть ее гений («На красном коне»!) — а где-то глубоко внизу есть она, Марина Ивановна Цветаева <...>.

"Высокая болезнь" - запись шумов, шорохов, ползучих перемещений и комнатных опасений, заполонивших мир после того, как отшумели крылья стихии.

Поэзия немыслима без тревоги, потому что она всегда - напоминание о высшей реальности; <...>.

"Обтанцовывание смерти" - точнейший цветаевский диагноз эпохе

[о Марине Цветаевой] : Могла упиваться не только французскими стихами, но и фразой из "Известий": "Власть над морем - власть над миром"

Под словами «Быть знаменитым некрасиво», которые Пастернак подслушал у Евгении Ливановой, – подписался бы не только зрелый мастер, которому есть от чего отрекаться (слава его в Европе многократно превосходила «домашнюю»), но и девятнадцатилетний юноша, только открывающий в себе поэта.

«Надо ставить себе задачи выше своих сил, во-первых, потому, что их все равно никогда не знаешь, а во-вторых, потому, что силы и появляются по мере выполнения кажущейся недостижимой задачи», – говорил он Александру Гладкову 28 января 1942 года в Чистополе. Вся творческая биография Пастернака – цепочка задач, казавшихся неразрешимыми, и все их он решал, каждый раз идя дальше, – можно только гадать, к каким взлетам привел бы этот путь, не оборвись он в шестидесятом году.

«Я ими всеми побежден, и только в том моя победа».

И Блок, и Пастернак былым стихом писали самые горькие и откровенные свои вещи.

После 1937-го <...> он все отчетливей понимал, что плата была несоразмерна - и что вся русская революция привела не к освобождению творческих начал, а к окончательному их закрепощению, к триумфу второсортности. <...> Лишь Великая Отечественная война <...> ненадолго пробуждает творческие силы народа и возвращает ему христианское миропонимание.

Одна из главных особенностей поэтики и мировоззрения Пастернака ... - любовь к катастрофе, подспудная тяга к ней, ибо во время катастрофы выходит на поверхность все подлинное и отметается мнимое; но там, где для Блока и Ахматовой наступает расплата, конец света, крах всей прежней жизни, - Пастернаку уже мерещится начало новой; для него всякий кризис есть только начало.

[о русской смуте 1917 - 1921 годов] : "Выжить смогли те, у кого в крови были стремление к простоте, ненависть к собственной переусложненности и жажда ее преодолеть. В их числе оказался и Борис Пастернак".