Голод

Ах, всё — тлен! Вся трава зелёная сгорела! Удел всего — гроб в четыре доски и саван от йомфру Андрсен, в подворотне направо...

Те! Придержи язык! Не смей ругаться! Лаешься, как будто уже не один год якшаешься со шлюхами!

подхожу к полицейскому.
– Вы не знаете, сколько времени? – спрашиваю я.
Выждав немного, он достает часы и при этом все смотрит на меня.
– Четыре часа, – отвечает он.
– Верно! – говорю я. – Именно четыре, совершенно справедливо. Я вижу, вы свое дело знаете, и буду иметь вас в виду.

я погрузился по колена, по пояс, погряз в позоре и больше уже не в силах был выбраться, нет, никогда! Это предел! Принять десять крон, словно милостыню, и не иметь возможности швырнуть их обратно таинственному благодетелю

Вот это – достойное поведение! Никаких разговоров, ни слова этой дряни, преспокойно скомкать крупную ассигнацию и швырнуть в лицо своим врагам. Вот это называется вести себя с достоинством! Поделом им, скотам!..

Я оторвал карман от своей куртки и принялся жевать его

Не думайте, что я присвоил эти деньги, нет, я не собирался ими воспользоваться, ведь я честный человек и мне это противно…

Но эти деньги все же тяготили меня, не давали мне покоя. Я начал копаться в себе и неоспоримо установил, что был счастливее прежде, в те дни, когда страдал, имея чистую совесть.

– Послушайте, миленькая, у меня нет ни эре. Уж лучше я пойду своей дорогой.
Вначале она не хотела верить мне; но, ощупав мои карманы и ничего не найдя, она насупилась, вскинула голову и обозвала меня пентюхом.
– Спокойной ночи! – сказал я.
– Постойте! – крикнула она. – А очки у вас в золотой оправе?
– Нет.
– Ну и черт с вами!

Доверчивость этого карлика пробудила во мне какую-то дурацкую наглость, хотелось немилосердно утопить его во лжи, сломить его сопротивление.

Уже одно то, что не было ни малейшей возможности проникнуть в эту тайну, разжигало во мне любопытство.

Зачем заботился я о том, что мне есть и пить, во что одеть бренную свою плоть? Разве Отец Небесный не питает меня, как питает птиц, и не оказал мне особой милости, избрав раба своего?

Я иду, всматриваюсь в этого несчастного калеку и проникаюсь все большим и большим ожесточением против него; я чувствую, как он мало-помалу портит мое радостное настроение и вместе с тем как бы омрачает чистое, прекрасное утро своим уродством.

Я не святой, не какой-нибудь добродетельный идиот. Я в здравом уме...

Я сижу на скамейке, думаю обо всем этом, и мне очень грустно. Я противен себе; даже руки мои кажутся мне омерзительными. Эти слабые, до непристойности немощные руки вызывают у меня досаду; я сержусь, глядя на свои тонкие пальцы, ненавижу свое хилое тело, содрогаюсь при мысли, что должен влачить, ощущать эту бренную оболочку. Господи, хоть бы все это скорей кончилось! Как я хочу умереть!

Итак, я совершил первый действительно бесчестный поступок, первую кражу, в сравнении с которой все мои прежние выходки были пустяком; первое маленькое и в то же время великое падение… Ну что ж! Теперь уже ничего не поделаешь.

Интеллигентный бедняк гораздо наблюдательнее интеллигентного богача.

Я сижу на скамейке, думаю обо всем этом, и мне очень грустно. Я
противен себе; даже руки мои кажутся мне омерзительными. Эти слабые, до
непристойности немощные руки вызывают у меня досаду; я сержусь, глядя на
свои тонкие пальцы, ненавижу свое хилое тело, содрогаюсь при мысли, что
должен влачить, ощущать эту бренную оболочку. Господи, хоть бы все это
скорей кончилось! Как я хочу умереть!

Безумие бушевало в моем мозгу, и я дал ему волю, вполне сознавая, что стал жертвой порывов, противостоять которым не в силах.

Я пачаў раскладацца знутры, ува мне разрасталася нейкая чорная цвіль. А там, на нябёсах, сядзеў Госпад і не спускаў з мяне вачэй, ён сачыў, каб мая пагібель адбылася паводле ўсіх правілаў — павольна, паступова і няўхільна. Але ў пекле мітусіліся зласлівыя д’яблы: яны проста шалелі ад нецярплівасці, бо я так доўга не здзяйсняў смяротнага граху, за які Бог па справядлівасці зрынуў бы мяне ў пекла…