Злая игрушка

Лень... разочарование... Какое еще чувство, если не страх, могут прикрывать эти слова? Конечно, страх, страх вступить в решительную борьбу за свое счастье.

Чтение романов привело меня к почти вакхическому определению любви.
Любовь выходила за пределы долга, она представлялась мне огненной колесницей, которая подхватывает тебя с поверхности земли и мчит в заоблачные выси опьяняющей страсти.

Если бы Адам после изгнания из рая, смог бы туда однажды вернуться, я уверен, он ласкал бы деревья, которые так любил и которых был лишен, с такой же нежностью, с какой я глажу теперь твои руки.

В плане физиологическом я был полусонным ленивцем, не способным ни на какое активное действие. Я откладывал на завтра все, в том числе и осуществление мечты.

Подсознательное ожидание чуда превратило меня в простофилю, который разевает рот, завидев любого незнакомца, и принимает его за посланца Провидения, несущего ему весть о чуде.

Их сознание сформировалось в обществе, где их нравственно калечили со школьного возраста, поэтому они, подобно муравьям или пчелам, способным на самопожертвование, подчинялись требованиям общественной морали. Они принадлежали к поколению тысяча девятисотого года.

Беда в том, что вокруг себя мы видим одну ложь, ничего кроме лжи, и к ней так привыкаешь, что любая истина, даже самая невинная и доступная, кажется тебе оскорблением добрых традиций.

Лакею и горничной или молочнику и кухарке не так трудно построить социально респектабельный очаг, как девице, напичканной моралью чванливой буржуазной семьи, и горемыке, который воспитан на идеалах чиновничьего сословия.
Лакей и молочник выработали в себе два-три конкретных жизненных принципа, примерно тем же обходятся в жизни горничная и кухарка. Зато отпрыски нашей неотесанной буржуазии живут в разброде. Не знают, чего хотят и куда идут. С горничной и поваром такого не бывает.

А вот я, когда будущее представлялось мне сомнительным, говорил себе: «Будем жить сегодня... Что будет завтра, все равно не узнаешь. Стало быть, нечего и голову ломать!»

Я подавал надежды. А безмерные надежды всегда обгоняют действительность, которую можно измерить.

Так незаметно для себя я мало-помалу пропитался чем-то кислым, что придало всем моим словам привкус одной ироничности и тошнотворный запах прокисшего молока.

Мне расточали неумеренные похвалы. И кто-то сглазил меня. Слишком уж быстро я вышел на первые роли в том кружке мелких хищников, где лучшим цветком в петлицу было тщеславие, вскормленное лестью.

Бальдер после встречи с Ирене пережил три душевных состояния: непомерное, божественное опьянение, внезапное охлаждение любовного пыла и, наконец, отречение от всего, спасительная сентенция: «И лучше, что так кончилось, потому что эта девушка усложнила бы мне жизнь».
Если просеять эти душевные состояния сквозь сито материалистической логики, они означают просто-напросто несостоятельность и слабость духа.

Для него дьявол был суммой неких темных сил, олицетворением которых являлась фигура финансиста, хладнокровного злодея с широким бледным лицом, атлетический бюст которого, облаченный в смокинг, рисуется в металлической оконной раме на фоне налезающих друг на друга небоскребов.

Комедия, комедия. Мы вынуждены превращать нашу жизнь в комедию. Возвышать эту комедию.

Я был свободным, я мог сделать все, что мне вздумается... покончить с собой, например... нет, это нелепость... я... я должен был совершить что-нибудь действительно серьезное, серьезное и прекрасное: преклониться перед жизнью. И я снова повторял про себя: «Да, ты прекрасна. Жизнь... ты знаешь об этом? Теперь я буду поклоняться всему прекрасному на Земле: деревьям, домам, небу... всему, что есть — ты... и потом, скажи мне: разве я не умница? Знаешь ли ты еще кого-нибудь, как я?»