Ностальгия – сильнейшее чувство. Наверное, даже сильнее, чем любовь. Любовь с годами увядает, а ностальгия становится сильнее.

В любое время года и суток Иван Вадимыч носил потертую кожаную косуху с вышитой на спине красной розой. Косуха все меняла. В ней Иван Вадимыч был не просто алкашом, но человеком с таинственным и сложным прошлым, не выстоявшим под напором судьбы.

Особенно хорошо здесь в белые ночи, в девять-десять вечера — солнце уже скрылось, но сумерки еще тянутся. Тянутся, но не заканчиваются, светлеют и становятся новым днем.

Мать в своих фантазиях, которыми заразила и Лену, представляла Ленинград обиталищем интеллигентов, ученых и просто хороших людей. В воздухе города обязана была висеть вежливость, ее хрустальный звон манил маму и обещал новую, прекрасную жизнь. В реальности оказалось, что тут живут самые обыкновенные люди, а алкашей даже в их квартире было — две комнаты из шести, интеллигенции не водилось. Центр города был, конечно, красивым, но каким-то помятым, словно человек, проснувшийся с похмелья.

Здесь пахло запустением, гнилыми яблоками, хотя самих яблок не наблюдалось, нестираным бельем, немного — водкой, но в основном старым неухоженным жильем.

Михаил повидал много сумасшедших коммунальных старух, они никогда его не удивляли — вполне логично, что человек, прожив всю жизнь в комнатушке с видом на противоположную стену и единственным туалетом на двадцать человек, под конец жизни едет кукухой.

Такие идеальные люди в любой мороз не надевали шапки и не застегивали пальто, красиво пили кофе, опираясь на свои «мерседесы». Михаил сталкивался с подобным типажом по работе, и всегда эти молодые люди были сыновьями богатых родителей.

И они снова переезжали, ресторан оказывался шашлычной при бане, и мама снова была недовольна, потому что баня и шашлык — это некрасиво, неэстетично, ей тут было не место. Ей была уготована другая судьба, в вечном поиске которой она находилась.

В его словах не было эмоций, только голое стремление дойти до цели. Лене порой мерещились в Мише черты психопата.

"Лена знала – в коммуналках и их обитателях нет ничего смешного. Хтонь там лезла изо всех сил, словно коммуналки прилегали к темной стороне мира, и она прорывалась, чуя слабое место."

"Михаил удивлялся этому свойству алкоголиков – им не было жалко водяры для случайных собутыльников, внезапных гостей и других левых людей. По логике они должны были беречь добро для себя. Но, работая с коммуналками много лет, Михаил понял, что в сути алкоголиков – делиться, чтобы люди сделались близкими и дорогими."

Центр города был, конечно, красивым, но каким-то помятым, словно человек, проснувшийся с похмелья

Михаил любил старые дома и дворы-колодцы. Каждая потертая ступенька в его парадной кричала о богатой истории. Михаила не занимало величие империи, в которой строились дома. Ему был близок мир закрытых дворов-колодцев, кухонь, прихожих со старыми печами, черных лестниц, десятков потертых звонков, бородавками торчавших возле входных дверей. Он любовался потеками краски, отжившими свой век дверными колокольчиками, оттисками на кирпиче.

Коммунальные жильцы разъедутся по новым квартирам в спальных районах. К обитателям таких районов Михаил относился с сочувствием, как к людям, которым серьезно не повезло в жизни, вследствие чего они вынуждены каждый день видеть панельные многоэтажки.

Сумасшедшие и алкоголики часто бывали образованными людьми, и это добавляло им шарма

в сути алкоголиков – делиться, чтобы люди сделались близкими и дорогими.