Инфернальный феминизм

Однако, как можно заметить, романтизм был в чем-то тесно связан с Просвещением — их объединяло негативное отношение к подчинению официальным властям, в том числе ортодоксальным формам христианства, а порой и сочувствие к республиканским идеям, которое питал, например, Шелли (политические воззрения Байрона были не столь однозначны). Переплетение революционных симпатий и сатанизма у романтиков заставляло некоторых исследователей — например, Максимилиана Радвина — считать, что «романтизм стал логическим следствием предшествовавшей ему политической революции».

Он постулирует три типовых подхода, доступные подчиненным группам, которые желают изменить существующие порядки используя миф в качестве рычага, Во-первых, можно оспорить авторитет и законность той мифологии, которая поддерживает существующий общественный клад, и тем самым лишить его способности бесконечно воспроизводить привычные общественные формы". Во-вторых, можно взять нарратив иного типа (басню, легенду, историю) и превратить его в новую мифологию для вытеснения существующей, наделив ее авторитетом и достоверностью". В-третьих, можно ввести новые истолкования господствующего мифа и тем самым "изменить характер чувств (и общество), которые он порождает".

По-видимому, женщины вроде Бернар, Казати, Вивьен, Рубинштейн и Бербер относились к особой категории целеустремленных и своевольных особ. Они отстояли право пользоваться значительной свободой. Естественно, не следует забывать о том, что такие дамы, как правило, были весьма состоятельны и принадлежали к аристократии (за исключением Бербер, которая, кстати, плохо кончила), что явно облегчало им борьбу за личную свободу. Крайний эпатаж, который позволяли себе богачки, наверное, часто воспринимался бы как обычное сумасшествие, если бы подобным образом вели себя люди без гроша за душой.

Если мы посмотрим на главные образцовые произведения, то увидим, что стратегия перетолкования присутствует там повсеместно, потому что именно к этому сводится любой сатанизм (к перетолкованию роли Сатаны как положительного героя и, скажем, к новому прочтению третьей главы Книги Бытия — как рассказа об освобождении человечества от тирании). А это, в свой черед, пожалуй, оспаривало легитимность христианского мифа, что, впрочем, далеко не всегда означало, что этот миф отвергался как пустая выдумка, измышленная угнетателями.