Голод

"– Зачем так затягивать процесс нашего истребления? – спрашиваю я. Что-что, а спасать собственную шкуру люди умеют. Насколько легче было бы уничтожить нас всех сразу, а не частями.
– Действительно, зачем? – повторяет Голод. – Я задавался тем же вопросом. Позволь мне спросить тебя: почему рождение и смерть не происходят одновременно?
– Это же бессмыслица, – говорю я, делая еще один глоток пряного рома.
– Прежде чем умереть, нужно жить, – продолжает всадник. – Есть определенный порядок вещей, даже в божественных делах – особенно в божественных. Мы с братьями приходим когда приходим, потому что такова природа нашей миссии – и природа вашей судьбы."

"Глядя, как прыгает у него кадык на горле, я понимаю, что по-настоящему хочу снова ощутить вкус этих губ. И эти руки – руки, которые погубили стольких людей… я хочу, чтобы они скользили по моей коже.
Хочу, чтобы они смягчили эту нарастающую боль, которую я ощущаю рядом с ним.
Голод опускает бутылку и подозрительно смотрит на меня.
– О чем ты думаешь? – спрашивает он.
Ну уж нет, черта с два я ему признаюсь в своих мыслях.
– Я думаю о Смерти, – отвечаю я.
Ответ неверный.
Острый взгляд Жнеца становится еще острее.
– Что бы ты о нем ни думала, – говорит он, – он не заслуживает такого выражения на твоем лице.
– Какого? – спрашиваю я, касаясь пальцами собственной щеки.
– Как будто ты хочешь с ним трахаться.
Я хочу трахаться не со Смертью, а…"

"Собственно, не ему, а мне приходится изображать безразличие, потому что, Бог свидетель, даже такой нахмуренный Голод – самый красивый мужчина, какого я видела за всю свою жизнь. Каждый сантиметр его тела: скульптурные мускулы, широкие плечи, образующие трапецию вместе с тонкой талией, и член, который почему-то тоже кажется красивым, хотя вид у него такой же недовольный, как у самого Голода.
Мой взгляд снова пробегает по его телу, задерживаясь на светящихся татуировках, которые, кажется, только подчеркивают его красоту.
– Ну что? – говорит он. – Насмотрелась?
Я подавляю улыбку. С сердитым Голодом удивительно весело – по крайней мере, когда рядом нет никого, кого он мог бы убить."

"– А какие истории тебе нравятся? – спрашиваю я.
– Те, где много людей умирает, – невозмутимо отвечает он.
Я шутливо толкаю его в грудь.
– Иди ты. Нет, нет! Могу поспорить, ты любишь романтику.
– Нет.
– Бьюсь об заклад, что да. Вряд ли кто-то сможет устоять перед хорошим любовным романом.
– Прекрати, Ана, – говорит он. Но клянусь, судя по голосу, он слегка улыбается.
А может, мне это просто кажется.
– Что ж, – говорю я, устраиваясь поудобнее у него на коленях, – теперь ты должен мне рассказать историю.
– Нет.
– Да ладно, всего одна сказочка на ночь… и по голове погладь. Ну, знаешь, в благодарность за то, что я не стала покушаться на твою девственность.
– С чего ты взяла, что я девственник?
Охнув, я поднимаю голову и сажусь.
– Так ты не девственник? Какой скандал!
Голод укладывает меня обратно к себе на колени.
– Ладно, расскажу я тебе одну историю…
– Расскажи про свой первый раз, – требую я.
– Нет.
– Ну ладно. Первый раз все равно всегда паршивый. Расскажи мне про свой второй раз.
– Ана!"

"– Тебе… страшно?
Голос у него такой низкий, что меня пробирает дрожь.
– А ты, похоже, в восторге, – говорю я.
Ладно, может, и не в восторге, но любопытство на его лице проглядывает ясно.
– Я буду в восторге, когда ты перестанешь бунтовать против каждого моего решения, – отвечает он, разрывая второе кольцо моих импровизированных кандалов.
Я встряхиваю запястьями, чтобы к ним снова прилила кровь.
– Значит, после моей смерти.
– После твоей смерти я испытаю облегчение, – говорит он, осторожно укладывая мою раненую руку на постель. От этого движения рана начинает бешено пульсировать. – Ты и бессмертного до припадков доведешь."